Молоко и теплая водка в пластиковом стаканчике часть 2 Рано или поздно это должно было случиться. И это случилось. Мать узнала, что его отчислили из Бауманки.
До этого Денис почти два месяца вставал по будильнику, выезжал рано утром на забитом людьми автобусе, потом пересаживался на метро и дальше уже ехал куда хотел. Он шлялся по улицам, заходил в магазины, смотрел фильмы на утренних сеансах в полупустых залах, катался на монорельсе — только чтобы убить несколько часов, чтобы мать ничего не заподозрила. Но сегодня она встретила родителей его школьного друга, с которым он вместе поступал прошлым летом. От них она узнала, что Денис с марта не посещал занятия, за что и был отчислен.
Она спрашивает — зачем он это сделал. Он сидит на табуретке и молчит.
— Ты можешь хоть что-то сказать?
— Просто надоело, — выдавливает он из себя, уткнувшись в остывшую чашку чая.
— Ты понимаешь, что загремишь в армию?
Он понимает.
Младшая сестра входит на кухню на цыпочках, направляясь к холодильнику.
— А тебе что здесь надо? — срывается на нее мать.
— Я молока хотела, а что?!
Она обижается и уходит.
— Чего ты молчишь?
— Мне все равно.
— Ах тебе все равно! Хорошо! Так вот я палец о палец не ударю! Пусть тебя забирают. Хоть сейчас! Мне тоже все равно.
Это неправда. Уже вечером она звонит нескольким знакомым, чтобы выяснить, как они решали вопрос с армией для своих сыновей — к кому надо пойти, сколько это стоит.
Весь вечер они не разговаривают. На утро звонит будильник. Денис думает, что больше нет необходимости притворяться, вставать, ехать куда-то, шататься по улицам, мерзнуть по нескольку часов, сидеть то на вокзалах, то на почте. Денис выключает будильник и притворяется, что спит, когда мать заглядывает в комнату. Она уходит на работу. Мать работает в школе, где он учился. Сестра возится в своей комнате — он слышит ее через тонкую стенку — наконец, тоже уходит в школу. Он засыпает еще на пару часов. Потом встает.
В одних трусах идет на кухню, включает телевизор — просто чтобы не остаться в тишине. Греется чайник, он сидит и ни о чем не думает. Компьютер включать не хочется. Он сидит на кухне и пьет чай. Пару раз звонит телефон — оба раза не туда попали. На улице — май, и времени до вечера еще столько, что непонятно что с ним делать. На школьной спортивной площадке, которая видна из окна кухни, идет урок физкультуры. Младшие школьники бегут по мокрому асфальтовому кругу, старшие в центре площадки сдают прыжки в длину. Денис какое-то время смотрит в окно, потом пытается читать, устроившись на диване. Так проходит день, и второй день, и третий.
Мать, ревевшая несколько ночей и не находившая себе место, наконец, успокоилась: ей вроде бы обещали помочь решить вопрос с армией.
— Ну что делать-то собираешься? Надо же уже готовиться к экзаменам, если летом поступать… — говорит она.
— Я к отцу поеду.
— Ну, может и стоит съездить, — соглашается она.
— Нет, я к нему работать поеду.
И снова несколько дней истерики, звонки отца — мать с отцом не живут вместе уже лет десять, но сохранили хорошие отношения. Отец, когда бывает в Москве, обязательно заезжает в гости.
— Ты хоть представляешь себе, что такое Владивосток?
Как будто она представляет. Когда-то отец звал ее с собой. Она не поехала. На этом и расстались. Отец не против приезда сына, он только хочет, чтобы Денис не заставлял мать переживать. А как ее заставить НЕ переживать? Она сама придумала себе, каким должен быть ее сын, нанимала ему репетиторов из Бауманки, заводила нужные знакомства. А если он этого не хочет?
— А что ты хочешь?
— Я не знаю. Когда приехали на вокзал, было около двенадцати ночи. Денис злился, что голос матери то и дело начинал дрожать от слез. Сестра тоже не могла говорить. Милая сестренка. Он хотел бы сейчас обнять ее. Никогда ничего подобного ему делать не хотелось. Свои чувства он скрывал за злостью и просил их быстрее ехать домой, потому что скоро закроется метро, а его поезд в третьем часу ночи.
— Мы возьмем такси, — говорит мать.
Он говорит, что это нелогично: они же специально поехали пораньше, чтобы не платить за такси.
— Ну и что мы будем тут делать несколько часов? Что тут делать-то? — злился Денис, — сидеть, смотреть друг на друга?
Наконец, он уговорил их уехать. Мать все-таки не сдержалась, под конец расплакалась, он нахмурился и холодно по очереди обнял ее и сестренку. Потом они уехали, и он остался один.
Пошатавшись мимо киосков, он вышел к платформам. Его поезд еще не подали. Рельсы уходили вдаль, они холодно светились, отражая синие огни. Он прошелся до конца платформы. Непонятно откуда взялись попрошайки из Средней Азии, они стали дергать Дениса за рукава куртки, клянча мелочь. Он поспешил обратно на вокзал и пристроился было на ступеньках, но мимо то и дело проходили люди. Они таскали большие тюки, а он все время мешал.
Тогда он направился в зал ожидания. Там было тихо, только иногда тишина нарушалась объявлениями по радио. Сев на скамейку, Денис подумал, что мать и сестра, наверное, уже доехали до дома и сидят сейчас на кухне, говорят о нем. Он думал, как последние два месяца шатался по улицам, как пару раз сидел здесь же, в зале ожидания, то и дело поглядывая на часы — надо было убить уйму этого самого времени, чтобы потом явиться домой. Теперь все изменилось. Он сам все изменил. Как бы он хотел сейчас послать эту дорогу и поезд к черту и поехать обратно домой.
Вместо этого он нашел дешевый плохо освещенный привокзальный бар. По телевизору транслировали бильярд. За столиком сидели двое — мужчина и женщина. Они пили чай, закусывая старыми подогретыми в микроволновке бутербродами.
Денис принял независимое, как ему казалось, выражение лица и заказал водку. Он боялся, что барменша спросит сколько ему лет, но она избавила его от этого унижения. Ей было все равно. Сев у окна, спиной к посетителям и барменше, Денис выпил теплую водку из пластикового стаканчика в надежде, что от алкоголя ему станет лучше. Но лучше не стало. Наоборот, стало так горько и почему-то жалко себя.
Выпив еще, он снова пошел на платформу. Куртка его было расстегнута, холодный ветер пробирался до тела, но Денису это даже нравилось.
Когда подали поезд, он уже не думал о том, что оставляет. Он хотел просто лечь и уснуть.
В вагоне была суета, то и дело мимо купе протискивались люди, заглядывая внутрь, чтобы выяснить номера мест. Он сидел и смотрел на перрон. Его попутчиками оказались те самые мужчина и женщина из бара. Мужчина тут же стал деловито снимать матрасы и белье с верхней полки. Потом поезд тронулся. Его будто подтолкнули, и, повинуясь импульсу, поезд поехал.
Футбол — самая популярная командная игра в мире, где за малое количество очков нужно бороться. Многие до сих пор считают родиной футбола Англию, но это не совсем верно. История? ножного мяча? насчитывает немало столетий.
Самый древний источник – это летописи династии Хань, что в Древнем Китае. Им более 2000 лет. Не отстает и Япония – похожую игру в мяч здесь играли около 1400 лет назад. В Древнем Египте похожая на футбол игра была известна в 1900 до н. э. В Древней Греции игра в мяч была популярна в различных проявлениях в 4 в. до н. э., о чем свидетельствует изображение жонглирующего мячом юноши на древнегреческой амфоре, хранящейся в музее в Афинах. Среди воинов Спарты была популярна игра в мяч? эпискирос?, в которую играли и руками и ногами. Эту игру римляне назвали ?гарпастум? (? ручной мяч?) и несколько видоизменили правила.
Именно римский гаспартум и был, вероятно, непосредственным предшественником европейского футбола. В этой игре, которая была одним из видов военной тренировки легионеров, следовало провести мяч между двумя стойками. Их игра отличалась жестокостью.? Игроки разделяются на две команды. Мяч помещают на линию в центре площадки. На обоих краях площадки за спиной у игроков, каждый из которых стоит на отведенном ему месте, проводят еще по линии. За эти линии полагается занести мяч, причем совершить оный подвиг сподручно, лишь распихивая игроков соперничающей команды?.. По свидетельству современника Древнего Рима, это описание гаспартума – игры отдаленно напоминающей футбол.
????? Благодаря римским завоевателям игра в мяч в 1 в. н. э. стала известна на Британских островах, быстро получив признание среди коренных жителей бриттов и кельтов. Бритты оказались достойными учениками — в 217 н. э. в г. Дерби они впервые победили команду римских легионеров.
С распадом Римской империи эта игра осталась под другими названиями во Франции (? па супь?), в Италии (? кальчио?), в Англии и многих других государствах, образовавшихся на её месте. Даже великий Леонардо да Винчи, которого современники характеризовали как человека замкнутого, сдержанного в проявлении эмоций, не остался к ней равнодушным. В его? жизнеописании наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих? читаем:? при его желании отличиться, он обнаруживал себяне исключительно в живописи или скульптуре, но состязался в излюбленной флорентийскими юношами игре в ножной мяч?.. Когда в 17 в. сторонники казненного английского короля Карла I бежали в Италию, они познакомились там с этой игрой, а после восшествия на престол в 1660 Карла II завезли ее в Англию, где она стала игрой придворных. Средневековый футбол в Англии носил чрезвычайно азартный и грубый характер, и сама игра представляла собой, в сущности, дикую свалку на улицах. Англичане и шотландцы играли не на жизнь, а на смерть. Неудивительно, что власти вели упорную войну с футболом; выпущены были даже королевские о запрещении игры. 13 апреля 1314 жителям Лондона был зачитан королевский указ Эдуарда II:? Поелику от давки и толкотни, от беготни за большими мячами происходящими, в городе шум стоит и беспокойство, от каковых многое зло происходит. Господу неугодное, высочайшим указом повелеваю впредь в городских стенах богопротивную эту игру запретить под страхом тюремного заключения?.. В 1365 настал черед Эдуарда III запретить футбол, ввиду того, что войска предпочитали эту игру совершенствованию в стрельбе из лука. Ричард II в своем запрете упомянул в 1389 и футбол, и кости, и теннис. Футбол не нравился и последующим английским монархам — от Генриха IV до Якова II. Как вы, наверное, поняли, запрет на футбол вовсе не означал прекращение игры в него. В футбол играли невзирая на запреты ;-)
????? Итак, по свидетельствам современников, в 1565 году на улицах открыто Англии играли в футбол. Тогда футбольных правил еще не существовало, поэтому игры заканчивались тяжелыми травмами игроков и болельщиков, нередко смертельными. Неудивительно, что многие ненавидели эту игру.
????? Со временем в футболе появились правила: игрокам не разрешалось лягаться, ставить подножки, бить по ногам и ниже пояса. Тем не менее, силовые приемы и всевозможные потасовки считались тогда интересной особенностью футбола, за которую его и любили. Футбол будоражил кровь.
????? В 1801 году Джозеф Стратт в книге? Спорт и иное времяпрепровождение описал футбол:? Когда затевается футбол, играющих разбивают на две группы, так, чтобы в каждой было одинаковое количество игроков. Игру проводят на поле, где выставляют двое ворот на расстоянии восьмидесяти или ста ярдов друг от друга. Обычно ворота — это две палки, врытые в землю на расстоянии в два или три фута друг от друга. Мяч — надутый пузырь, обтянутый кожей, — помещают посередине поля. Цель игры — забить мяч в ворота противника. Побеждает команда, первой забившая гол. Мастерство игроков проявляется в атаках на чужие ворота и в защите своих ворот. Частенько случается, что, чрезмерно увлекшись игрой, соперники без церемоний пинают и нередко попросту сбивают друг друга с ног, так что получается куча мала?.. Тогда же, в начале 19 века в Великобритании произошел переход от? футбола толпы? к организованному футбол первые правила которого были разработаны в 1846 в Регби-скул и два года спустя уточнены в Кембридже. А в 1857 в Шеффилде был организован первый в мире футбольный клуб.
Моментом рождения того футбола, которывй мы знаем считается 1863 год. Тогда представители уже 7 клубов собрались в Лондоне, что бы выработать единые правила игры и организовать Национальную футбольную ассоциацию. Три из тринадцати параграфов этих правил указывали на запрещение игры руками в различных ситуациях. Только в 1871 голкиперу было разрешено играть руками. Правила строго определяли размер поля (200x100 ярдов, или 180x90 м) и ворот (8 ярдов, или 7 м32 см, остались неизменными). До конца 19 в. Английская футбольная ассоциация внесла еще ряд изменений: был определен размер мяча (1871); введен угловой удар (1872); с 1878 судья стал пользоваться свистком; с 1891 на воротах появилась сетка и стал пробиваться 11-метровый штрафной удар (пенальти). В 1875 веревку, соединяющую шесты заменила перекладина на высоте 2,44 м от земли. А сетки для ворот были применены и запатентованы англичанином Броди из Ливерпуля в 1890. Судья на футбольном поле впервые появился в 1880-1881 гг. С 1891 судьи стали выходить на поле с двумя помощниками. Изменения и совершенствования правил, безусловно, влияли на тактику и технику игры. С 1873 берет свое начало история международных встреч по футболу И началась она матчем сборных команд Англии и Шотландии, который закончился вничью со счетом 0:0. С 1884 на Британских островах начали разыгрываться первые официальные международные турниры с участием футболистов Англии, Шотландии, Уэльса и Ирландии (такие турниры проводятся ежегодно и сейчас).
????? В конце 19 в. футбол начал быстро завоевывать популярность в Европе и Латинской Америке.
????? В 1904 по инициативе Бельгии, Дании, Нидерландов и Швейцарии была создана Международная федерация футбольных ассоциаций (ФИФА).
????? С тех пор футбол распространился по всему миру в таком виде, в каком мы его знаем и любим. Англия считается родиной футбола, и она действительно заслужила это звание. Прежде всего, за многовековую верность этому виду спорта. Несмотря ни на какие запреты.
Софья Макарова. Рождественский фонарь
— Ну что? Все есть? — спрашивает паренек, выбегая на улицу и останавливаясь перед веселой толпой мальчиков.
— Все, как есть все, — отвечает торжественно один из них, — только свечей мало, кабы еще парочку добыть, так большущую вещь смастерили бы.
— Нате, вот целешеньких две притащил, — перебивает его радостно пришедший, подавая две сальные свечки. — У тятьки выпросил. Уж и ругал-то он меня, за волосы оттаскать обещался, а все ж дал! Да вот еще красной бумаги лист выпросил, как жар горит, ажно больно глазам глядеть.
— Молодец Филька! — закричали пареньки.
— Куда ж мы? — спрашивает весь сияющий Филька.
— Да к Степке, у него в доме никого, одна бабушка с малыми возится.
— К Степке так к Степке! — и вся гурьба ребят повалила по направлению к небольшому, старому, низенькому домику.
— Никак, наши воротились! — говорит худая старушонка, заслышав топотню в сенцах. — Что так-то больно раненько! — и она направляется к двери в ту самую минуту, как толпа парней, со Степкой во главе, остановилась в сенцах, не смея войти. — Ну что ж вы там в горницу нейдете? — говорит ласково старушка. Ребята захихикали и выдвинули вперед Степку, тот шагнул через порог, а за ним и все. Старушка в удивлении попятилась, затем строго крикнула: — Чего набрались, пострелята?
— Бабушка, родненькая, — начал ласковым голосом Степа, — вещь мастерить хотим.
— Так вам и позволю! Всю горницу вверх дном поставите!
— Смирнешенько посидим, — завопили все, — пусти только!
— Хозяев дома нет, а я вас пущу! Как бы не так.
— Бабушка, пусти, — просит плаксивым голосом Степа. — У нас все с собой, только вот вещь мастерить позволь.
— Ну вас! Только, чур, не баловать, а то вот чем угощу.— И она показала им большую кочергу, которой мешала в ярко топившейся печке. Ребята быстро разместились, повытаскивали из-за пазухи — кто лоскут цветной ткани, кто кусок сала или масла, тщательно завернутый в бумагу, кто мучицы на клейстер, кто ленту, кто картинку. Самый опытный из них, Трошка, торжественно выложил тонкие, гибкие прутики молодого ивняка и принялся мастерить вещь и оклеивать лубочными, пропитанными маслом, картинками. Работы было немало всем. Говором и хохотом наполнилась вся изба, и как ни грозила кочергой бабушка, а ребята так и шмыгали к печке — то подварить клейстер, то просушить готовую часть рождественского фонаря.
“Бабушка, ниточек”, — просит один. “Вот кабы воску”, — говорит заискивающим голосом другой. “Ишь, игла сломалась, а другой нет”, — закидывает третий, поглядывая на бабушку. Та ворчит, но дает все, да еще в печку картошек в золу положила, Ребята лукаво переглянулись при виде этого крупного картофеля.
— А ну, ребята, — крикнул Трошка, — давай повторим стих!
Все разом гаркнули было “Рождество твое”, да так громко, что спавший за занавеской ребенок испугался и заплакал, и тут кочерга бабушкина так ловко прошлась по спинам и затылкам певчих, что они разом смолкли. Басистые и дискантовые голоса обратились в хныканье, просьбы не гнать и в торжественные обещанья больше не горланить. По мере того как формы фонаря стали определяться, бабушка смиловалась и с удовольствием разглядывала работу. Ей вспомнилось ее детство и виденный ею в первый раз в жизни фонарь, вспомнились ей при этом восторг и удивление, с которыми она его рассматривала, чувство праздника, охватившее ее при этом светлом видении и славленьи. Пение ребят и светлый образ, выделявшийся в темноте ночи, ей показались тогда чем-то неземным, часто потом она видела во сне светлую звезду, украшенную пучками разноцветных лент и лоскутков. Вспоминались ей и девичьи субботки. Уж как весело бывало на этих субботках! Были две молодые вдовы Алтова да Преснина, так уж у них такой пир всегда шел, что весь год помнился. Примостят они, бывало, у печки скамейки, одна повыше другой, наставят разных закусок, девушки разоденутся и сидят на скамейках, словно картины писаные. Для парней скамьи у дверей припасены. И купеческие сыны не брезговали бывать на субботках и разных лакомств и закусок нанесут полные узлы. А фонарь-то какой девушки мастерили! Хорош тот, что пареньки клеят, но их был еще лучше. Уж как Потап Ильич малевал на том фонаре Иродово мученье в аду да убиение младенцев, так уж никто лучше его не распишет. А уж на ясли, волхвов и Страшный суд так и купцы заглядывались. Засветят девушки в фонаре десяток свечей и начнут славленьем, а песни поют, да какие песни — одна другой лучше! А прибаутки так и сыпались. Вот и она познакомилась на субботках со своим муженьком. Что ж, хорошо ведь как прожила она со своим Пахомычем, не дал ему только Господь долгого веку. Господня воля! И вдовой живется ей не ахти как худо: невестки ее берегут, почитают, внуки как красные яблоки в саду, молодость как вспомнится, так сердце встрепенется. Пойдут, бывало, девушки с фонарем из дома в дом, и в каждом-то им всего припасено. Натешатся девушки фонарем и ребятишкам отдадут, те на салазки поставят — и марш Христа славить. Иные подростки мастерски про Ирода певали, хоть кого распотешат.
— А что, ребята, — обратилась она к работавшим, — дай я вас старой песне научу.
— Научи, научи, бабушка! — закричали ребятишки.
Старуха одернула кофту и затянула дребезжащим голосом: Шел, перешел месяц по небу, Встретился месяц с ясною зарею. — Ой, заря, где ты у Бога была? Где ты у Бога была, где теперь станешь? — Стану я в Ивановом дворе, В Ивановом дворе, в его горенках, А во дому у него да две радости Первая радость — сына женити, А другая радость — дочку отдати. Будь здоров, Иван Терентьич, С отцом, с матерью, со всем родом, Со Иисусом Христом, Святым Рождеством!
— Мы песню эту Трофимычу споем, — решил Трошка. — У него сын жених и дочь подросток. А голосу-то научи!
— Вот погодите, малый встанет, так поучу.
Вскоре и малый поднялся, и песня громко парням пропета. Вот уж и солнышко заходит, того гляди, хозяева приедут — пора по домам. Собирают парни все свое добро, фонарь на палку у печки ставят, бумагой закрывают — пусть попросохнет в тепле, а сами бегут веселой гурьбой на улицу. Бабушка принимается мыть и скрести стол, слегка охает и головой покачивает:
— Ишь пострелята, что напачкали!
Вот и святые вечера Рождества Христова настали. Всем отдых, всем свои радости. Ребята как сыр в масле катаются...
Молоко и теплая водка в пластиковом стаканчике Рано или поздно это должно было случиться. И это случилось. Мать узнала, что его отчислили из Бауманки.
До этого Денис почти два месяца вставал по будильнику, выезжал рано утром на забитом людьми автобусе, потом пересаживался на метро и дальше уже ехал куда хотел. Он шлялся по улицам, заходил в магазины, смотрел фильмы на утренних сеансах в полупустых залах, катался на монорельсе — только чтобы убить несколько часов, чтобы мать ничего не заподозрила. Но сегодня она встретила родителей его школьного друга, с которым он вместе поступал прошлым летом. От них она узнала, что Денис с марта не посещал занятия, за что и был отчислен.
Она спрашивает — зачем он это сделал. Он сидит на табуретке и молчит.
— Ты можешь хоть что-то сказать?
— Просто надоело, — выдавливает он из себя, уткнувшись в остывшую чашку чая.
— Ты понимаешь, что загремишь в армию?
Он понимает.
Младшая сестра входит на кухню на цыпочках, направляясь к холодильнику.
— А тебе что здесь надо? — срывается на нее мать.
— Я молока хотела, а что?!
Она обижается и уходит.
— Чего ты молчишь?
— Мне все равно.
— Ах тебе все равно! Хорошо! Так вот я палец о палец не ударю! Пусть тебя забирают. Хоть сейчас! Мне тоже все равно.
Это неправда. Уже вечером она звонит нескольким знакомым, чтобы выяснить, как они решали вопрос с армией для своих сыновей — к кому надо пойти, сколько это стоит.
Весь вечер они не разговаривают. На утро звонит будильник. Денис думает, что больше нет необходимости притворяться, вставать, ехать куда-то, шататься по улицам, мерзнуть по нескольку часов, сидеть то на вокзалах, то на почте. Денис выключает будильник и притворяется, что спит, когда мать заглядывает в комнату. Она уходит на работу. Мать работает в школе, где он учился. Сестра возится в своей комнате — он слышит ее через тонкую стенку — наконец, тоже уходит в школу. Он засыпает еще на пару часов. Потом встает.
В одних трусах идет на кухню, включает телевизор — просто чтобы не остаться в тишине. Греется чайник, он сидит и ни о чем не думает. Компьютер включать не хочется. Он сидит на кухне и пьет чай. Пару раз звонит телефон — оба раза не туда попали. На улице — май, и времени до вечера еще столько, что непонятно что с ним делать. На школьной спортивной площадке, которая видна из окна кухни, идет урок физкультуры. Младшие школьники бегут по мокрому асфальтовому кругу, старшие в центре площадки сдают прыжки в длину. Денис какое-то время смотрит в окно, потом пытается читать, устроившись на диване. Так проходит день, и второй день, и третий.
Мать, ревевшая несколько ночей и не находившая себе место, наконец, успокоилась: ей вроде бы обещали помочь решить вопрос с армией.
— Ну что делать-то собираешься? Надо же уже готовиться к экзаменам, если летом поступать… — говорит она.
— Я к отцу поеду.
— Ну, может и стоит съездить, — соглашается она.
— Нет, я к нему работать поеду.
И снова несколько дней истерики, звонки отца — мать с отцом не живут вместе уже лет десять, но сохранили хорошие отношения. Отец, когда бывает в Москве, обязательно заезжает в гости.
— Ты хоть представляешь себе, что такое Владивосток?
Как будто она представляет. Когда-то отец звал ее с собой. Она не поехала. На этом и расстались. Отец не против приезда сына, он только хочет, чтобы Денис не заставлял мать переживать. А как ее заставить НЕ переживать? Она сама придумала себе, каким должен быть ее сын, нанимала ему репетиторов из Бауманки, заводила нужные знакомства. А если он этого не хочет?
— А что ты хочешь?
— Я не знаю. Когда приехали на вокзал, было около двенадцати ночи. Денис злился, что голос матери то и дело начинал дрожать от слез. Сестра тоже не могла говорить. Милая сестренка. Он хотел бы сейчас обнять ее. Никогда ничего подобного ему делать не хотелось. Свои чувства он скрывал за злостью и просил их быстрее ехать домой, потому что скоро закроется метро, а его поезд в третьем часу ночи.
— Мы возьмем такси, — говорит мать.
Он говорит, что это нелогично: они же специально поехали пораньше, чтобы не платить за такси.
— Ну и что мы будем тут делать несколько часов? Что тут делать-то? — злился Денис, — сидеть, смотреть друг на друга?
Наконец, он уговорил их уехать. Мать все-таки не сдержалась, под конец расплакалась, он нахмурился и холодно по очереди обнял ее и сестренку. Потом они уехали, и он остался один.
Пошатавшись мимо киосков, он вышел к платформам. Его поезд еще не подали. Рельсы уходили вдаль, они холодно светились, отражая синие огни. Он прошелся до конца платформы. Непонятно откуда взялись попрошайки из Средней Азии, они стали дергать Дениса за рукава куртки, клянча мелочь. Он поспешил обратно на вокзал и пристроился было на ступеньках, но мимо то и дело проходили люди. Они таскали большие тюки, а он все время мешал.
Тогда он направился в зал ожидания. Там было тихо, только иногда тишина нарушалась объявлениями по радио. Сев на скамейку, Денис подумал, что мать и сестра, наверное, уже доехали до дома и сидят сейчас на кухне, говорят о нем. Он думал, как последние два месяца шатался по улицам, как пару раз сидел здесь же, в зале ожидания, то и дело поглядывая на часы — надо было убить уйму этого самого времени, чтобы потом явиться домой. Теперь все изменилось. Он сам все изменил. Как бы он хотел сейчас послать эту дорогу и поезд к черту и поехать обратно домой.
Вместо этого он нашел дешевый плохо освещенный привокзальный бар. По телевизору транслировали бильярд. За столиком сидели двое — мужчина и женщина. Они пили чай, закусывая старыми подогретыми в микроволновке бутербродами.
Денис принял независимое, как ему казалось, выражение лица и заказал водку. Он боялся, что барменша спросит сколько ему лет, но она избавила его от этого унижения. Ей было все равно. Сев у окна, спиной к посетителям и барменше, Денис выпил теплую водку из пластикового стаканчика в надежде, что от алкоголя ему станет лучше. Но лучше не стало. Наоборот, стало так горько и почему-то жалко себя.
Выпив еще, он снова пошел на платформу. Куртка его было расстегнута, холодный ветер пробирался до тела, но Денису это даже нравилось.
Когда подали поезд, он уже не думал о том, что оставляет. Он хотел просто лечь и уснуть.
В вагоне была суета, то и дело мимо купе протискивались люди, заглядывая внутрь, чтобы выяснить номера мест. Он сидел и смотрел на перрон. Его попутчиками оказались те самые мужчина и женщина из бара. Мужчина тут же стал деловито снимать матрасы и белье с верхней полки. Потом поезд тронулся. Его будто подтолкнули, и, повинуясь импульсу, поезд поехал.
(П.И. Чайковский, К.С. Шиловский. Либретто оперы? Евгений Онегин?.)
От автора.
Эта повесть – вторая часть дилогии. Первая, под названием? И сразу всё накрыла тьма?, уже знакома читателю: она напечатана в разделе? Проза? на сайте? Общелит-ру? в октябре прошлого года. В повести -фантазии? Чудо любви?, представленной мною на ваш суд, дорогие читатели, вы вновь встретитесь со знакомыми ,(а, возможно, и полюбившимися) героями, в частности – с Асенькой и её мужем Григорием Михайловичем(в этой повести он – один из главных героев). Вообще-то,? Чудо любви? – самосоятельное произведение, и можно всё понять, и не читая первой части дилогии. Но лучше всё же тем, кто не знаком ещё с моей художественной прозой, начать именно с первой части, с повести? И сразу всё накрыла тьма?: обе части дополняют друг друга. Надеюсь, что вам будет так же интересно читать, как мне – писать. Очень хотелось бы получить больше отзывов с мнением о прочитанном.
Автор.
Глава первая.
Море сияет в лучах южного солнца, как расплавленное серебро, и искорки вспыхивают то тут, то там. Далеко на горизонте, в сиреневой дымке – силуэты кораблей. Шум волн не доносится сюда, к белому домику, увитому плющом и диким виноградом. резки интимное..., только твоё.
Нет, она не была тогда такой уж юной по возрасту: ей было двадцать девять лет… Многие её подруги к тому времени уже вышли замуж, родили детей. А она… впрочем, это отдельная история. Женщина нахмурилась и тряхнула головой: не хотелось вспоминать тот страшный год, когда она боялась выйти на улицу и услышать за своей спиной шёпот соседей:? Это подруга того самого… наркокурьера. Их была целая банда. Фото из зала суда в газете видели? И по телевизору показывали. Я его сразу узнала?.. Пришлось уехать из родного города. А потом – бедность, скитания в поисках работы...
? Но всё сложилось к лучшему,? успокаивает она себя. – Верно говорит пословица:? Не было бы счастья, да несчатье помогло?.. Ещё как помогло! Не переедь они в другой город – не встретить бы ей Григория, Гришеньку, свою судьбу!
Никогда бы не думала, что богатый, солидный человек, уже совсем седой, отец трёх взрослых детей и дед четырёх внуков – что именно он станет её мужчиной, её другом и надёжной опорой.
Уже три года они вместе. И каждое лето хоть ненадолго приезжают сюда – в приют их любви.
? Что он сказал мне, когда мы впервые остались вдвоём лунной ночью в нашей спальне? – вспоминает жннщина. – Он сказал:? Теперь мы должны стать супругами по-настоящему?.. Я спросила:? А разве мы ими уже не стали???? Когда???? Когда венчались и сказали? да? на вопрос священника?.. –? Нет! – он усмехнулся. – Мы пообещали друг другу и людям, что станем семьёй. Но ведь мы ещё каждый сам по себе. А семья – это когда оба – одно целое. Понимаешь? Вот мы, два человека, и начнём превращаться в одного?.
Потом – заставлять не придётся: сама будешь ко мне стремиться. И второе: мужа не надо стыдиться. Как самой себя. Ты ведь себя не стыдишься?? Она поверила – и подчинилась, преодолев инстинктивную стыдливрсть и резкую боль при первом слиянии.( И тут предусмотрел и предупредил, чтоб не пугалась. А мать – ничего не сказала.)
И вот теперь – нет для неё мужчины желаннее его! Её тянет к нему постоянно, и она любуется и гордится им всегда. Что с того, что он ниже её ростом и старше её отца! Для неё он молод и красив, как самый прекрасный юноша.Никогда ей и в голову не приходило, что ему что-то уже недоступно по возрасту. Да он и не давал ей повода так подумать: всегда подтянутый, весёлый, с красивой, загорелой, мускулистой фигурой. Он великолепно плавает, управляет моторной лодкой, уверенно ведёт машину. Очки надевает только при чтении.
Её это окрыляет: она всегда чувствует его спокойный, любящий взгляд.
Раз в году они вместе, всей семьёй ходят на могилу его покойной жены. Он до сих пор называет её? Ируся?.. Подойдёт к могильному холмику, положит букетик цветов и скажет:? Здравствуй, Ируся. Я здесь?.. А потом подходит она и кладёт букет роз. А потом – дети и внуки. Как-то муж признался ей, что, сидя у гроба жены, хотел умереть и мысленно обращался к ней:? Милая, мы скоро будем вместе?.. Но рядом были дети, внуки. Особенно младший сын: он опускал руки на вздрагивающие плечи отца и тихо шептал:? Папа, мы с тобой?..? Они меня спасли,?? признался он. А она сказала ему:? Я хочу, чтобы у нас с тобой был ребёнок?.. Муж удивлённо посмотрел на неё:
? А мы сможем? Ведь я уже стар.
? Не смей так говорить! – впервые в жизни она крикнула на него. – Ты не стар, ты просто старше. И это очень хорошо. Ты – мой мужчина, другого мне не надо. И если ты можешь быть мужем – почему не можешь стать отцом?
? А ведь верно! – улыбнулся он. – Я об этом не смел и мечтать.
И вот – сбылось! Сначала она чувствовала лёгкое недомогание: кружилась голова, немного тошнило. Под глазами легли синеватые тени, а на белоснежной коже лица появились чуть заметные желтоватые пятнышки.? Неужели?? Она боялась поверить. Прошёл месяц. Они пошли к врачу. Тот осмотрел – и подтвердил:? Беременность порядка пяти недель. Поздравляю?.. Выбежала в приёмную, как на крыльях. Григорий встал навстречу. В глазах – немой вопрос:? Ну, что?? Кинулась ему на шею – и расплакалась. Он испугался:? Что с тобой, милая?? Она, уткнувшись лицом в знакомую ложбинку между плечом и шеей, пробормотала:? Не волнуйся, это я от радости?.
А теперь – уже полгода. Располнела, и нежные черты ещё недавно девического лица приобрели женскую зрелость и определённость. Конечно, уже не выступает, но играет по часу в день, чтобы не утратить форму. Играет – и по давней привычке записывает на кассету, а потом прослушивает, как получилось. Когда-то такую кассету подарила ему… Антону. В памяти всплыло смуглое лицо прежнего друга, его большие, выразительные чёрные глаза, которые казались ещё больше за стёклами очков. Такой умный, приятный… а как ухаживал! И как ужасно то, что с ним случилось! Она боялась спросить мать о его дальнейшей судьбе: знала, что дядя Арсен, брат матери и друг отца Антона, ей пишет обо всём. Мать как-то вскользь заметила, что Антон отбывает пятилетний срок заключения. Сказала, что просила его не писать и не звонить им до освобождения. А потом… встреча с Григорием, их роман и… семья.
за спиной, А спустя несколько дней, навестив родителей, она заметила, что они чем-то огорчены, и лицо матери заплакано.? Что случилось??? с тревогой спросила она. Мать показала письмо дяди Арсена, где он сообщал о смерти Антона от передозировки наркотиков. Асенька побледнела и содрогнулась: в письме была указана дата смерти Антона.? Но в тот же день я видела этот сон!? На глаза навернулись слёзы.
В воскресенье в храме поставила тоненькую поминальную свечку. Молча постояла, склонив голову.
Глава вторая.
Очнулась от воспоминаний, услышав внизу шуршание шин: муж вернулся из поездки в город. Глянула на себя в зеркало: на глазах слёзы.? Так не годится! – рассердилась она на себя. – Я не должна расстраиваться. Не должна ради него.? Она приложила руку к животу… и почувствовала мягкие толчки: маленькое существо уже заявляло о себе. Асенька улыбнулась и быстрыми шагами пошла навстречу мужу.
Вот он, её Гришенька, выходит из машины… Как всегда, в элегантном белом костюме и белой шляпе. Походка – летящая. В руках, как обычно,? букет её любимых белых флоксов. Вручив цветы, осторожно обнимает и целует её.
Он приходит два раза в неделю и в их отсутствие тоже постоянно следит за садом. Миссис Гаррисон когда-то в юности работала в России, горничной во французском посольстве. Работала довольно долго и поэтому неплохо говорит по-русски. Григорий вежливо обращается к ней:? Маргарет, пожалуйста, разберите покупки. Они в багажнике. Там есть кое-что и для вас?.. –? Балуете вы меня, Михайлович?,? польщённо говорит Маргарет(она зовёт хозяина по отчеству в знак особого уважения)
? А это тебе,? говорит он жене, вручая круглую картонную коробку.
? Торт! Мой любимый: зефирный с орехами! – восхищённо восклицает Асенька. И тут же с огорчением возвращает коробку. – Милый, ты же знаешь: мне сейчас ничего такого нельзя. Раскормлю нашего маленького – и не смогу нормально родить, придётся делать? кесарево сечение?.. Мне ведь уже не двадцать лет, и это – первые роды.
Он засмеялся и хотел убрать руку, но жена положила поверх её свою и, улыбаясь, проговорила:
? Сейчас ты что-то почувствуешь.
Лицо его посветлело, глаза стали влажными.
? Береги себя, моё сокровище,? прошептал он, положив голову ей на грудь.
Глава третья.
Наверное, потому, что до самого последнего дня много двигалась, строго соблюдала специальную диету, предписанную врачом ( посидела даже несколько дней на одних яблоках! ) Вес ребёнка был немного ниже нормы: 3 кг 100г. Но зато всё прошло без осложнений, и мальчик родился здоровым. Акушерка сказала весело:? Ещё раскормите ребёночка, мамаша!?
Глаза у Арика – мамины: большие, черные, итог:? Красивый будет парень. Девчонки по нём будут сохнуть?.. Асенька счастливо улыбалась.
Имя ребёнку дала сама: Артур.Так звали её деда по отцу, геройски погибшего на войне.Весёлый и довольно спокойный мальчик стал любимцем всей семьи Асенька с мужем каждую свободную минуту проводили у его кроватки А если куда-нибудь уходили, постоянно звонили домой: как он там.
Она стыдилась этих своих приступов, тщательно, выросшая в горах, в глухой армянской деревушке, с ранней юности внушила дочери отвращение к внебрачным связям, после которых, по её словам, ни один порядочный человек на ней не женится.
у неё прекрасный муж, который сумел робкую и уже не юную девушку превратить в пылкую, чувственную, всегда желающую его женщину. И всё же… надо хоть немного себя обуздывать. Он же не юноша. Да, он неутомимый и искусный любовник, умеющий каждую ночь превратить в праздник. Но нельзя же терять чувство меры. Она может своей неумеренной чувственностью истощить его силы. Он заболеет.? Сходить к врачу? Посоветоваться??? размышляла она.
Останавливало её одно: Григория ничуть не утомляли эти её порывы. Наоборот, он каким-то чутьём угадывал, когда это на неё находило, и с радостью шёл ей навстречу. Управляя моторной лодкой, он в тот самый момент, когда поднималось в ней это тёмное, первобытное, так смущающее её моментально ставил лёгкую – и кидались друг музыкантов:? А не пора ли нам немного отдохнуть? Примерно, часик-полтора. Как вы на это смотрите?? Обрадованные музыканты разбегались по кафе и магазинам, а Асенька с мужем уединялись в
Холодная война
Давнее пошлое, ГСВГ, расцвет застоя, холодная война. Все просто, враг известен, взлетаешь из ДЗ, над морем тебе:
— Рус-фанер, лети сюда.
— Иди лучше сам сюда, тебя здесь так н@ебнут!
Из тогдашних политнаходок вспоминаются вечерние полковые проверки по праздникам с пением гимна на новые слова:? партия Ленина — сила народная нас…?.. Это, по словам ветеранов, еще в 44-ом политики придумали — в училище в увольнение только после проверки знания слов гимна, тогда в нем была еще? партия Сталина?..
В лидерный истребительный авиационный полк северного корпуса приехал по замене новый замполит. Способности у него были явно неординарные: чтобы замениться из училища в боевой полк надо столько кадрам намазать! В Германии был давно построен коммунизм, видно так захотелось светлого будущего!
Замполит быстро освоился, сразу показав навыки в области? справедливого? распределения всевозможных дефицитов, а также партийного реагирования на предпосылки и употребление проклятой. Летал, по училищной привычке, в основном на спарке; было начало года, и до обострения проблемы подтверждения класса было еще далеко.
Служил в том же полку начальник ВОТП (начальник воздушной, огневой и тактической подготовки – ред.), летчик старой закалки — кто-то из старых сослуживцев помог ему перед пенсией попасть в Германию. Летал классно — старая школа, пил тоже не хуже. Терять ему было особенно нечего, поэтому позволял при всех уколы по поводу умственных способностей Генсека, руководящей роли партии, борьбы за трезвость и т.п. С новым замполитом отношения явно не сложились.
Привлечь начальника ВОТП за высказывания замполиту было сложно – не то время, да и как признаться в собственных недоработках Словом, нужен был повод.
В этот год наш полк летел в Мары. Для летчика-истребителя это был праздник. На подготовку топлива не жалели, борьба за безопасность отошла на второй план, летали по 4-5 смен в неделю. На перелете из ранней весны Германии попали в российскую зиму, затем в раннее лето Закавказья, потом пески Каракумов (? ни хрена себе пляжик отгрохали?) и, наконец, — жаркий сухой воздух пустыни при открытии фонаря в Марах. А там бои, разгоны, мишени, пуски!
На перелете замполит пару раз засветился. На промежуточном аэродроме, (рядом две ВПП и кривая полоса, бежишь-бежишь, а потом глядь, вроде конец, а там ниже еще километр) он на спарке сначала пытался зайти на ВПП ГВФ. Вовремя пойманный местным БРЗ, посадку от напряга совершил с перелетом метров 800, на пробеге раз, а полосы впереди нет. Замполит по газам и с середины полосы на второй круг. А на спарке топлива в обрез, но хватило, усадили! На последнем этапе перелета все просил командира увеличить скорость, на роспуске выскочил вперед, а после посадки спарка приехала на стоянку с одним летчиком, инструктор покинул самолет сразу после сруливания – переел ранних азербайджанских фруктов!
В Марах замполита и начальника ВОТП поселили в один двухкомнатный люкс гостиницы – в одной комнате командир и замполит, в другой — замкомполка и его ведомый начальник ВОТП.
Учения подходили к концу. На одну мишень, для демонстрации роли партии, выделили на сбитие замполита аэ. Как командиры ни противились, но, в конце концов, уступили. Мишень он конечно не сбил. Помня лозунг быстрее, выше и дальше, пустил ракету на максимальной дальности при первом мигании ПР. На этот случай был припасен немецкий сервиз (и, очевидно, не один) для командования базы, который и решил судьбу мишени. Говорил же начальник ВОТП, что чем замполита на сбитие выделять – лучше сразу вместо ракеты сервиз вешать! В отчете все пять Ла-17 оказались успешно уничтоженными, а боевые листки пестрели заголовками про снайперский пуск и первую ракету, пущенную под руководством партии точно в цель!
После пусков, начальник ВОТП, как ответственный за данное действо, естественно позволил себе грамм по 200 за каждую мишень, после чего отправился в гостиницу, закрылся на ключ и спокойно заснул.
Командование, придя на отдых, обнаружило закрытую дверь, полное отсутствие ключей, а так же признаков жизни внутри. На стуки в дверь и крики тело начальника ВОТП не реагировало. Поднятый по тревоге тыл, ломать дверь не стал, а решил проблему проникновением в номер через открытую дверь балкона второго этажа.
Долгожданный случай, наконец, представился!
На следующее день было срочно проведено партсобрание управления, на котором начальнику ВОТП за невыполнение линии по борьбе с пьянством был объявлен партийный фитиль без занесения. Хотели с занесением, но народ не согласился, да и вообще непонятно за что!
Через день на предварительной подготовке перед обратным перелетом летчики вышли на солнышко на перекур. В курилке байки, анекдоты, командир с замполитом тут же. Вдруг слово берет начальник ВОТП и начинает бородатый анекдот про английскую, американскую, и советскую медицину. Мол, у англичан упал мужик с Биг-Бена, разбился, хрен оторвало, — ничего, все зашили, пол поменяли, теперь премьер-министр, про американца с небоскреба, который стал президентом… Концовка анекдота была неожиданной:
— Ерунда, у нас в СССР хреновый летчик катапультировался, парашют не раскрылся, упал, одна жопа осталась. Ничего, пришили уши, одели ЗШ и теперь служит замполитом в лидерном полку ВВС!
Народ лег, командир даже не сдержался, замполита ветром вымело из курилки!
Ответный удар не заставил долго ждать. После возвращения случай пьянства в боевой обстановке, в то время, когда вся страна сплотилась вокруг и т.д., был пересмотрен по настоянию вышестоящей инстанции и обычный выговор заменили строгим.
Через некоторое время наш герой засобирался в отпуск — ? солнце светит и палит — в отпуск едет ….
За рюмкой со своим другом – особистом дивизии, который давным-давно служил с ним еще техником, а потом сменил ветку, начальник ВОТП обмолвился, интересно, сколько чего замполит потащит с собой в первый отпуск. Зерно упало в благодатную почву, а там совсем другая связь.
В отпуске наш замполит как-то сразу потерял здоровье. Не успев приехать, укатил в госпиталь на списание. Поползи слухи, что на границе здорово тряхнули, проверили с пристрастием и обнаружили комплект дефицитов втрое более разрешенного – почти уголовное дело.
Замполит после госпиталя пропал, больше мы его не видели, широкой огласке происшествие не предавали.
Начальник ВОТП дослужил до положенного срока и почетно ушел на заслуженный отдых.
Карбиньяр и мальчик
Рассаживайтесь поудобнее. Я расскажу вам историю про торговца чаем Карбиньяра, про мальчика и про сэра Грэма О'Хара.
Между гор на острове стоял город. Весьма небольшой, но выстроен он был на совесть и со вкусом, так, что людям нравилось жить в нем. Их было не так уж и много, всего-то пара сотен, но даже такому количеству людей надо когда-то пить чай. И поэтому в городе была одна-единственная чайная лавка. Заправлял в ней не китаец, как можно было бы подумать, а человек довольно странный; был он светло-коричневого цвета, невысокий, полноватый, лысеющий, надевал в основном рубашки из мягких тканей с короткими рукавами, шорты такие же и сандалии. Приходил он в магазин рано утром – и никто обыкновенно не замечал его, уходил же поздно вечером, так стоит ли говорить, что и вечером его толком никто не видел? Однако таинственного в этом было мало, он просто усердно работал. Единственной необычайной деталью в нем была его редкая доброта. Всегда любого покупателя он обслуживал с ласковыми словами на устах, перевешивал чаю и долго смотрел вслед. Магазин его стоял на отшибе, поэтому покупатель уходил по той же дороге, по которой приходил, и торговец мог себе позволить простоять за прилавком пару минут, глядя на постепенно уменьшающуюся фигурку его недавнего собеседника. Но, верно, мысли его были где-то еще в этот момент. Особенно же торговец любил детей, а они – его. Он всегда выуживал для них откуда-то из-под прилавка горсть конфет и говорил: "В субботу запустим с вами змея". Но в субботу лавка всегда была закрыта. Дети вначале обижались, а потом привыкли и стали ждать. Обычно на вопрос, куда он уезжает в субботу, торговец говорил: "В Хазорн, там отличные чернила. Я за чернилами". И дети важно и понимающе кивали головами. Хотя чернил в лавке не было. В Хазорне же была и Гавань.
А звали торговца Карбиньяр.
Карбиньяру было пятьдесят девять лет. Он уже думал о том, как отпразднует свое шестидесятилетие. У него в Гавани была маленькая лодочка, и немного денег он скопил за время торговли чаем. Он думал в субботу (а как раз на субботу, он подсчитал, выпадет его день рождения) наконец запустить с детьми змея, потом купить в Хазорне мандаринов – он их очень любил – и попрощаться с городом. Отплыть в другое место, там, возможно, тоже организовать лавку – и продавать там мандарины. В свое время Карбиньяр торговал в Ашоне, там он тоже продавал чай. Пока ему это нравилось, но он предчувствовал, что к шестидесятилетию ему наскучит. Чай же ему привозил в Хазорн загадочный человек. О нем у нас будет примечание.
— Примечание о загадочном человеке ---
Он был высок и мрачен, и чрезвычайно молчалив. Он кутался в какой-то потрепанный кусок ткани и предпочитал стоять спиной к солнцу. Как-то Карбиньяр все же увидел его лицо. Лицо как лицо, только чрезвычайно худое. Карбиньяр спросил человека, отчего он так худ. "Мор," – коротко ответил тот. "Голод?" – не понял Карбиньяр. "Мор, – повторил худой. – Бери свой чай". Оказывается, человека звали Хлур. Хлур был доктор из сел, что граничат с Хазорном. Там он лечил людей, а для лечения им нужны были фрукты. А кроме фруктов, есть было нечего. Так вот, Хлур до неприличия исхудал. Однажды Карбиньяр принес ему пакет мандаринов. Хлур съел один и сплюнул кровью. "Мандарины?" – спросил он. "Да", – виновато ответил Карбиньяр. Тогда Хлур косо улыбнулся и отдал Карбиньяру пакет. "Мне от них плохо. Но спасибо", – пробормотал он уже вполоборота. Затем он сел на весла и уплыл, обратно к себе. То было недавно, в следующую же субботу приплыл другой человек и сказал, что Хлур умер от мора. Затем человек улыбнулся Карбиньяру и сказал дословно следующее: "Будем с вами сотрудничать. Меня зовут Гарах". Карбиньяру Гарах не понравился. Он буркнул что-то, заплатил за чай и ушел. Дальше этого впредь их разговоры не простирались.
— Конец примечания ---
И вот однажды в лавку к Карбиньяру пришел мальчик. Один из тех, что каждый раз, как отпускали родители, приходил за своей горстью конфет. Он был какой-то испуганный и заплаканный. Он быстро-быстро подошел к прилавку и сказал:
– Дядя Карбиньяр, что это? – и показал ему коробку из-под чая "O'Hara's Earl Grey" – чай "О'Хара, с бергамотом".
Карбиньяр очень удивился.
– Это же чай! – воскликнул он. – То есть, был чай! А что?
– Смотрите, – сказал мальчик дрожащим голосом. На коробке было написано рукой самого владельца знаменитой чайной фабрики: "May all your journeys be pleasant – Да будут легки Ваши пути". Мальчик поскреб пальцем эту надпись, и она начала отходить – неохотно и медленно, но верно.
– Мама говорит, что это написали вы, дядя Карбиньяр, потому что типографская краска не соскребывалась бы. А еще она говорит, что вы обманщик, и от вас надо держаться подальше – вот и змея вы обещали запустить сколько раз, и не запустили. И вообще, – мальчик хотел что-тосказать, но горький спазм глотки его задушил, и он только тихо всхлипнул. – И что вы конфетами нас подманиваете.
Карбиньяр помолчал. Да, действительно, эти надписи на коробках делал он. Он еще и гордился тем, что все надписи были разные, никто бы не сумел найти двух одинаковых. Поэтому он приходил так рано, уходил так поздно, а по субботам покупал в Хазорне чернила.
– Слушай, – сказал он мальчику робко, – но какая разница, кто это пишет, сэр Грэм О'Хара, или я?
– Большая, – с детской убежденностью сказал мальчик. – Сэр Грэм – знаменитый чайник. То есть человек, который делает чай. А вы кто?
Только ребенок мог так больно обидеть. Бесхитростный Карбиньяр же решил в свою очередь неприятно поразить мальчика.
– Ах вот, как ты мне платишь за мои конфеты? – с утрированной горечью сказал он. – Так знай, никакого сэра О'Хары нет, и никогда не было. "Знаменитым" же он стал благодаря моему же чаю. – Карбиньяр хотел еще добавить "сопляк", но сдержался.
– Как же это? – спросил мальчик. – Как же это – не было?
– Очень просто, – обиженно ответил торговец. Казалось, он потемнел еще больше, и стал ниже, полнее и вообще беззащитнее. – Я же говорю, все надписи писал я. Не хочешь – не пей. Пей другой чай. И маме своей так и передай.
С этими словами торговец спустился в кладовую и вышел через заднюю дверь, которая вела из погреба наружу, предварительно захватив узелок с монетами. Обойдя домик, он увидел, что мальчик озирается, как будто ожидая продавца. Потом мальчик пожал плечами и, взяв коробку, убежал. Карбиньярдеревообрабатывающий запер входную дверь и пошел по дороге в Хазорн. Там он сел в свою лодку и отгреб от берега. Потом сплюнул, причалил, отошел, купил пакет гигантских мандаринов, забросил их в лодку и опять отплыл. Теперь уж он без остановки греб и греб, и вскоре скрылся за горизонтом.
Через некоторое время на рынке города, что между гор на острове, как бы ниоткуда, стал появляться чай, а краска с надписью от сэра О'Хары теперь уже не стиралась пальцами, потому что нанесена была типографским способом.
Возможно, не так уж и плохо просто продавать чай.
Аркадий Аверченко. Рассказ
Два преступления господина Вопягина
— Господин Вопягин! Вы обвиняетесь в том, что семнадцатого июня сего года, спрятавшись в кустах, подсматривали за купающимися женщинами… Признаете себя виновным? Господин Вопягин усмехнулся чуть заметно в свои великолепные, пушистые усы и, сделав откровенное, простодушное лицо, сказал со вздохом: — Что ж делать… признаю! Но только у меня есть смягчающие вину обстоятельства… — Ага… Так-с. Расскажите, как было дело? — Семнадцатого июня я вышел из дому с ружьем рано утром и, бесплодно прошатавшись до самого обеда, вышел к реке. Чувствуя усталость, я выбрал теневое местечко, сел, вынул из сумки ветчину и коньяк и стал закусывать… Нечаянно оборачиваюсь лицом к воде — глядь, а там, на другом берегу, три каких-то женщины купаются. От нечего делать (завтракая в то же время — заметьте это г. судья!) я стал смотреть на них. — То, что вы в то же время завтракали, не искупает вашей вины!.. А скажите… эти женщины были, по крайней мере, в купальных костюмах? — Одна. А две так. Я, собственно, господин судья, смотрел на одну — именно на ту, что была в костюме. Может быть, это и смягчит мою вину. Но она была так прелестна, что от нее нельзя было оторвать глаз… Господин Вопягин оживился, зажестикулировал. — Представьте себе: молодая женщина лет двадцати четырех, блондинка с белой, как молоко, кожей, высокая, с изумительной талией, несмотря на то что ведь она была без корсета!.. Купальный костюм очень рельефно подчеркивал ее гибкий стан, мягкую округлость бедер и своим темным цветом еще лучше выделял белизну прекрасных полных ножек, с розовыми, как лепестки розы, коленями и восхитительные ямоч… Судья закашлялся и смущенно возразил: — Что это вы такое рассказываете… мне, право, странно… Лицо господина Вопягина сияло одушевлением. — Руки у нее были круглые, гибкие — настоящие две белоснежных змеи, а грудь, стесненную материей купального костюма, ну… грудь эту некоторые нашли бы, может быть, несколько большей, чем требуется изяществом женщины, но, уверяю вас, она была такой прекрасной, безукоризненной формы… Судья слушал, полузакрыв глаза, потом очнулся, сделал нетерпеливое движение головой, нахмурился и сказал: — Однако там ведь были дамы и… без костюмов? — Две, г. судья! Одна смуглая брюнетка, небольшая, худенькая, хотя и стройная, но — не то! Решительно не то… А другая — прехорошенькая девушка лет восемнадцати… — Ага! — сурово сказал судья, наклоняясь вперед. — Вот видите! Что вы скажете нам о ней?.. Из чего вы заключили, что она девушка и именно указанного возраста? — Юные формы ее, г. судья, еще не достигли полного развития. Грудь ее была девственно-мала, бедра не так широки, как у блондинки, руки худощавы, а смех, когда она засмеялась, звучал так невинно, молодо и безгрешно… В камере послышалось хихиканье публики. — Замолчите, г. Вопягин! — закричал судья. — Что вы мне такое рассказываете! Судье вовсе не нужно знать этого… Впрочем, ваше откровенное сознание и непреднамеренность преступления спасают вас от заслуженного штрафа. Ступайте! Вопягин повернулся и пошел к дверям. — Еще один вопрос, — остановил его судья, что-то записывая. — Где находится это… место? — В двух верстах от Сутугинских дач, у рощи. Вы перейдете мост, г. судья, пройдете мимо поваленного дерева, от которого идет маленькая тропинка к берегу, а на берегу высокие, удобные кусты… — Почему — удобные? — нервно сказал судья. — Что значит — удобные? Вопягин подмигнул судье, вежливо раскланялся и, элегантно раскачиваясь на ходу, исчез.
Ихневмоны
Редактор сказал мне: — Сегодня открывается выставка картин неоноваторов, под маркой «Ихневмон». Отправляйтесь туда и напишите рецензию для нашей газеты. Я покорно повернулся к дверям, а редактор крикнул мне вдогонку: — Да! забыл сказать самое главное: постарайтесь похвалить этих ихневмонов… Неудобно, если газета плетется в хвосте новых течений и носит обидный облик отсталости и консерватизма. Я приостановился. — А если выставка скверная? — Я вас потому и посылаю… именно вас, — подчеркнул редактор, — потому что вы человек добрый, с прекрасным, мягким и ровным характером… И найти в чем-либо хорошие стороны — для вас ничего не стоит. Не правда ли? Ступайте с Богом. Когда я, раздевшись, вошел в первую выставочную комнату, то нерешительно поманил пальцем билетного контролера и спросил: — А где же картины? — Да вот они тут висят! — ткнул он пальцем на стены. — Все тут. — Вот эти? Эти — картины? Стараясь не встретиться со мной взглядом, билетный контролер опустил голову и прошептал: — Да. По пустынным залам бродили два посетителя с испуганными, встревоженными лицами. — Эт-то… забавно. Интер-ресно, — говорили они, пугливо косясь на стены. — Как тебе нравится вот это, например? — Что именно? — Да вот там висит… Такое, четырехугольное. — Там их несколько. На какую ты показываешь? Что на ней нарисовано? — Да это вот… такое зеленое. Руки такие черные… вроде лошади. — А! Это? Которое на мельницу похоже? Которое по каталогу называется «Абиссинская девушка»? Ну, что ж… Очень мило! Один из них наклонился к уху другого и шепнул: — А давай убежим!.. Я остался один. Так как мне никто не мешал, я вынул записную книжку, сел на подоконник и стал писать рецензию, стараясь при этом использовать лучшие стороны своего характера и оправдать доверие нашего передового редактора. — «Открылась выставка „Ихневмон“, — писал я. — Нужно отдать справедливость — среди выставленных картин попадается целый ряд интересных удивительных вещей… Обращает на себя внимание любопытная картина Стулова „Весенний листопад“. Очень милы голубые квадратики, которыми покрыта нижняя половина картины… Художнику, очевидно, пришлось потратить много времени и труда, чтобы нарисовать такую уйму красивых голубых квадратиков… Приятное впечатление также производит верхняя часть картины, искусно прочерченная тремя толстыми черными линиями… Прямо не верится, чтобы художник сделал их от руки! Очень смело задумано красное пятно сбоку картины. Удивляешься — как это художнику удалось сделать такое большое красное пятно. Целый ряд этюдов Булюбеева, находящихся на этой же выставке, показывает в художнике талантливого, трудолюбивого мастера. Все этюды раскрашены в приятные темные тона, и мы с удовольствием отмечаем, что нет ни одного этюда, который был бы одинакового цвета с другим… Все вещи Булюбеева покрыты такими чудесно нарисованными желтыми волнообразными линиями, что просто глаз не хочется отвести. Некоторые этюды носят удачные, очень гармоничные названия: „Крики тела“, „Почему“, „Который“, „Дуют“. Сильное впечатление производит трагическая картина Бурдиса „Легковой извозчик“. Картина воспроизводит редкий момент в жизни легковых извозчиков, когда одного из них пьяные шутники вымазали в синюю краску, выкололи один глаз и укоротили ногу настолько, что несчастная жертва дикой шутки стоит у саней, совершенно покосившись набок… Когда же прекратятся наконец издевательства сытых, богатых самодуров-пассажиров над бедными затравленными извозчиками! Приятно отметить, что вышеназванная картина будит в зрителе хорошие гуманные чувства и вызывает отвращение к насилию над слабейшими...» Написав все это, я перешел в следующую комнату. Там висели такие странные, невиданные мною вещи, что если бы они не были заключены в рамы, я бился бы об заклад, что на стенах развешаны отслужившие свою службу приказчичьи передники из мясной лавки и географические карты еще не исследованных африканских озер… Я сел на подоконник и задумался. Мне вовсе не хотелось обижать авторов этих заключенных в рамы вещей, тем более что их коллег я уже расхвалил с присущей мне чуткостью и тактом. Не хотелось мне и обойти их обидным молчанием. После некоторого колебания я написал: «Отрадное впечатление производят оригинальные произведения гг. Моавитова и Колыбянского… Все, что ни пишут эти два интересных художника, написано большей частью кармином по прекрасному серому полотну, что, конечно, стоит недешево и лишний раз доказывает, что истинный художник не жалеет для искусства ничего. Помещение, в котором висят эти картины, теплое, светлое и превосходно вентилируется. Желаем этим лицам дальнейшего процветания на трудном поприще живописи!» Просмотрев всю рецензию, я остался очень доволен ею. Всюду в ней присутствовала деликатность и теплое отношение к несчастным, обиженным судьбою и Богом людям, нигде не проглядывали мои истинные чувства и искреннее мнение о картинах — все было мягко и осторожно. Когда я уходил, билетный контролер с тоской посмотрел на меня и печально спросил: — Уходите? Погуляли бы еще. Эх, господин! Если бы вы знали, как тут тяжело… — Тяжело? — удивился я. — Почему? — Нешто ж у нас нет совести или что?! Нешто ж мы можем в глаза смотреть тем, кто сюда приходит? Срамота, да и только… Обрываешь у человека билет, а сам думаешь: и как же ты будешь сейчас меня костить, мил-человек?! И не виноват я, и сам я лицо подневольное, а все на сердце нехорошо… Нешто ж мы не понимаем сами — картина это или што? Обратите ваше внимание, господин… Картина это? Картина?! Разве такое на стенку вешается? Чтоб ты лопнула, проклятая!.. Огорченный контролер размахнулся и ударил ладонью по картине. Она затрещала, покачнулась и с глухим стуком упала на пол. — А, чтоб вы все попадали, анафемы! Только ладонь из-за тебя краской измазал. — Вы не так ее вешаете, — сказал я, следя за билетеровыми попытками снова повесить картину. — Раньше этот розовый кружочек был вверху, а теперь он внизу. Билетер махнул рукой: — А не все ли равно! Мы их все-то развешивали так, как Бог на душу положит… Багетщик тут у меня был знакомый — багеты им делал, — так приходил, плакался: что я, говорит, с рамами сделаю? Где кольца прилажу, ежели мне неизвестно, где верх, где низ? Уж добрые люди нашлись, присоветовали: делай, говорят, кольца с четырех боков — после разберут!.. Гм… Да где уж тут разобрать! Я вздохнул: — До свиданья, голубчик. — Прощайте, господин. Не поминайте лихом — нету здесь нашей вины ни в чем!.. — Вы серьезно писали эту рецензию? — спросил меня редактор, прочтя исписанные листки. — Конечно. Все, что я мог написать. — Какой вздор! Разве так можно трактовать произведения искусства? Будто вы о крашеных полах пишете или о новом рисуночке ситца в мануфактурном магазине… Разве можно, говоря о картине, указать на какой-то кармин и потом сразу начать расхваливать вентиляцию и отопление той комнаты, где висит картина… Разве можно бессмысленно, бесцельно восхищаться какими-то голубыми квадратиками, не указывая — что это за квадратики? Для какой они цели? Нельзя так, голубчик!.. Придется послать кого-нибудь другого. При нашем разговоре с редактором присутствовал неизвестный молодой человек, с цилиндром на коленях и громадной хризантемой в петлице сюртука. Кажется, он принес стихи. — Это по поводу выставки «Ихневмона»? — спросил он. — Это трудно — написать о выставке «Ихневмона». Я могу написать о выставке «Ихневмона». — Пожалуйста! — криво улыбнулся я. — Поезжайте. Вот вам редакционный билет. — Да мне и не нужно никакого билета. Я тут у вас сейчас и напишу. Дайте-ка мне вашу рецензию… Она, правда, никуда не годится, но в ней есть одно высокое качество — перечислено несколько имен. Это то, что мне нужно. Благодарю вас. Он сел за стол и стал писать быстро-быстро. — Ну вот, готово. Слушайте: «Выставка „Ихневмон“. В ироническом городе давно уже молятся только старушечья привычка да художественное суеверие, которое жмурится за версту от пропасти. Стулов, со свойственной ему дерзостью большого таланта, подошел к головокружительной бездне возможностей и заглянул в нее. Что такое его хитро-манерный, ускользающе-дающийся, жуткий своей примитивностью „Весенний листопад“? Стулов ушел от Гогена, но его не манит и Зулоага. Ему больше по сердцу мягкий серебристый Манэ, но он не служит и ему литургии. Стулов одиноко говорит свое тихое, полузабытое слово: жизнь.
Аркадий Аверченко. Рассказы
Двойник
Молодой человек Колесакин называл сам себя застенчивым весельчаком. Приятели называли его забавником и юмористом, а уголовный суд, если бы веселый Колесакин попал под его отеческую руку, разошелся бы в оценке характера веселого Колесакина и с ним самим и Колесакиновыми приятелями. Колесакин сидел на вокзале небольшого провинциального города, куда он приехал на один день по какому-то вздорному поручению старой тетки. Его радовало все: и телячья котлета, которую он ел, и вино, которое он пил, и какая-то заблудшая девица в голубенькой шляпке за соседним столиком — все это вызывало на приятном лице Колесакина веселую, благодушную улыбку. Неожиданно за его спиной раздалось: — А-а! Сколько зим, сколько лет!!! Колесакин вскочил, обернулся и недоумевающе взглянул на толстого красного человека, с лицом, блестевшим от скупого вокзального света, как медный шар. Красный господин приветливо протянул Колесакину руку и долго тряс ее, будто желая вытрясти все колесакинское недоумение: — Ну как же вы, батенька, поживаете? "Черт его знает, — подумал Колесакин, — может быть, действительно где-нибудь познакомились. Неловко сказать, что не помню". И ответил: — Ничего, благодарю. Вы как? Медный толстяк расхохотался. — Хо-хо! А что нам сделается?! Ваши здоровеньки? — Ничего… Слава Богу, — неопределенно ответил Колесакин и, из вежливого желания поддержать с незнакомым толстяком разговор, спросил: — Отчего вас давно не видно? — Меня-то что! А вот вы, дорогой, забыли нас совсем. Жена и то спрашивает… Ах, черт возьми, — вспомнил! Ведь вы меня, наверное, за это ругаете? — Нет, — совершенно искренно возразил Колесакин. — Я вас никогда не ругал. — Да, знаем… — хитро подмигнул толстяк. — А за триста-то рублей! Куриозно! Вместо того чтобы инженер брал у поставщика, инженер дал поставщику! А ведь я, батенька, в тот же вечер и продул их, признаться. — Неужели? — Уверяю вас! Кстати, что вспомнил… Позвольте рассчитаться. Большое мерси! Толстяк вынул похожий на обладателя его, такой же толстый и такой же медно-красный бумажник и положил перед Колесакиным три сотенных бумажки. В Колесакине стала просыпаться его веселость и юмор. — Очень вам благодарен, — сказал он, принимая деньги. — А скажите… не могли бы вы — услугу за услугу — до послезавтра одолжить мне еще четыреста рублей? Платежи, знаете, расчет срочный… послезавтра я вам пришлю, а? — Сделайте одолжение! Пожалуйте! В клубе как-нибудь столкнемся — рассчитаемся. А кстати: куда девать те доски, о которых я вам писал? Чтобы не заплатить нам за полежалое. — Куда? Да свезите их ко мне, что ли. Пусть во дворе полежат. Толстый господин так удивился, что высоко поднял брови, вследствие чего маленькие заплывшие глазки его впервые как будто глянули на свет Божий. — Что вы! Шутить изволите, батенька? Это три-то вагона? — Да! — решительно и твердо сказал Колесакин. — У меня есть свои соображения, которые… Одним словом, чтобы эти доски были доставлены ко мне — вот и все. А пока позвольте с вами раскланяться. Человек! Получи. Жене привет! — Спасибо! — сказал толстый поставщик, тряся руку Колесакина. — Кстати, что Эндименов? — Эндименов? Ничего, по-прежнему. — Рипается? — Ого! — А она что? Колесакин пожал плечами. — Что ж она… Ведь вы сами, кажется, знаете, что своего характера ей не переделать. — Совершенно правильно, Вадим Григорьич! Золотые слова. До свиданья. Это был первый веселый поступок, совершенный Павлушей Колесакиным. Второй поступок совершился через час в сумерках деревьев городского чахлого бульвара, куда Колесакин отправился после окончания несложных теткиных дел. Навстречу ему со скамейки поднялась стройная женская фигура, и послышался радостный голос: — Вадим! Ты?! Вот уж не ждала тебя сегодня! Однако как ты изменился за эти две недели! Почему не в форме? "А она прехорошенькая! — подумал Колесакин, чувствуя пробуждение своего неугомонного юмора. — Моему двойничку-инженеру живется, очевидно, превесело". — Надоело в форме! Ну, как ты поживаешь? — любезно спросил веселый Колесакин, быстро овладевая своим странным положением. — Поцелуй меня, деточка. — Ка-ак? Поцелуй? Но ведь тогда ты говорил, что нам самое лучшее и честное расстаться? — Я много передумал с тех пор, — сказал Колесакин дрожащим голосом, — и решил, что ты должна быть моей! Сядем вот здесь… Тут темно. Садись ко мне на колени… — А знаешь что, — продолжал он потом, тронутый ее любовью, — переезжай послезавтра ко мне! Заживем на славу. Девушка отшатнулась. — Как к тебе?! А… жена? — Какая жена? — Твоя! — Ага!.. Она не жена мне. Не удивляйся, милая! Здесь есть чужая тайна, которую я не вправе открыть до послезавтра… Она — моя сестра! — Но ведь у вас же двое детей! — Приемные! Остались после одного нашего друга. Старый морской волк… Утонул в Индийском океане. Отчаянию не было пределов… Одним словом, послезавтра собирай все свои вещи и прямо ко мне на квартиру. — А… сестра? — Она будет очень рада. Будем воспитывать вместе детей… Научим уважать их память отца!.. В долгие зимние вечера… Поцелуй меня, мое сокровище. — Господи… Я, право, не могу опомниться… В тебе есть что-то чужое, ты говоришь такие странные вещи… — Оставь. Брось… До послезавтра… Мне теперь так хорошо… Это такие минуты, которые, которые… В половине одиннадцатого ночи весельчак Колесакин вышел из сада утомленный, но довольный собой и по-прежнему готовый на всякие веселые авантюры. Кликнул извозчика, поехал в лучший ресторан и, войдя в освещенную залу, был встречен низкими поклонами метрдотеля. — Давненько не изволили… забыли нас, Вадим Григорьич. Николай! Стол получше господину Зайцеву. Пожалуйте-с! На эстраде играл какой-то дамский оркестр. Решив твердо, что завтра с утра нужно уехать, Колесакин сегодня разрешил себе кутнуть. Он пригласил в кабинет двух скрипачек и барабанщицу, потребовал шампанского, винограду и стал веселиться… После шампанского показывал жонглирование двумя бутылками и стулом. Но когда разбил нечаянно бутылкой трюмо, то разочаровался в жонглировании и обрушился с присущим ему в пьяном виде мрачным юмором на рояль: бил по клавишам кулаком, крича в то же время: — Молчите, проклятые струны! В конце концов он своего добился: проклятые струны замолчали, за что буфетчик увеличил длинный и печальный счет на 150 рублей… Потом Колесакин танцевал на столе, покрытом посудой, грациозный танец неизвестного наименования, а когда в соседнем кабинете возмутились и попросили вести себя тише, то Колесакин отомстил за свою поруганную честь тем, что, схвативши маленький барабан, прорвал его кожу и нахлобучил на голову поборника тишины. Писали протокол. Было мокро, смято и печально. Все разошлись, кроме Колесакина, который, всеми покинутый, диктовал околоточному свое имя и фамилию: — Вадим Григорьич Зайцев, инженер. Счет на 627 рублей 55 коп. Колесакин велел отослать к себе на квартиру. — Только, пожалуйста, послезавтра! Уезжал Колесакин на другой день рано утром, веселый, ощущая в кармане много денег и в голове приятную тяжесть. Когда он шел по пустынному перрону, сопровождаемый носильщиком, к нему подошел высокий щеголеватый господин и строго сказал: — Я вас поджидаю! Мы, кажется, встречались… Вы — инженер Зайцев? — Да! — Вы не отказываетесь от того, что говорили на прошлой неделе на журфиксе Заварзеевых? — У Заварзеевых? Ни капельки! — твердо ответил Колесаюш. — Так вот вам. Получите! Мелькнула в воздухе холеная рука, и прозвучала сильная глухая пощечина. — Милостивый государь! — вскричал Колесакин, пошатнувшись. — За что вы деретесь?.. — Я буду бить так всякого мерзавца, который станет утверждать, что я нечестно играю в карты! И, повернувшись, стал удаляться. Колесакин хотел догнать его и сообщить, что он — не Зайцев, что он пошутил… Но решил, что уже поздно. Когда ехал в поезде, деньги уже не радовали его и беспечное веселье потускнело и съежилось… И при всей смешливости своей натуры, — веселый Колесакин совершенно забыл потешиться в душе над странным и тяжелым положением инженера Зайцева на другой день.
Радуга жизни
Выйдя на улицу, Алиса осмотрелась и направилась к воротам. Настроение было замечательное, сегодняшний день был у нее расписан по минутам. Столько было запланировано, что она даже не знала, успеет ли все осуществить. Проходя мимо куста сирени, она отломила ветку и поднесла ее к своему лицу. Аромат только что распустившейся сирени дурманил голову.
О романтике, цветах и признаниях в любви, в этот солнечный период мечтают все люди, только Алиса думала иначе. Ее планы очень отличались от планов ее сверстников. Она была немного странной, по крайней мере, так считали все, кто ее окружал, друзей у неё было очень мало. Рядом находились только те, кто ее поддерживал, и этого ей было достаточно.
Алиса прошла мимо ворот и оказалась у дороги. Она постояла две минуты, надеясь, что на горизонте появится хоть один автомобиль, но было пусто. Алиса огорчилась и направилась к автобусной остановке, которая находилась довольно далеко. Пройдя метров десять, она оказалась напротив маленького магазинчика и случайно увидела, что внутри помещения двое сильно размахивают руками и о чем-то спорят. Их голоса не были слышны потому, что двери были закрыты, но видно было, что их спор вот-вот перейдет в драку.
Алиса отвернулась и прошла еще несколько шагов, но вдруг остановилась. Она неожиданно вспомнила одного из споривших. Голова закружилась. Лицо одного из них было ей знакомо, но кто он она вспомнить не могла. Знала только, что это непростой человек, и в её жизни сыгравший немаловажную роль…
Мысли в ее голове судорожно заворочались. Она с чего-то вдруг задрожала и почувствовала, что сердце ее готово выскочить из груди. «Что это? Что со мной? Откуда я его знаю? Кто он?» — думала Алиса, но не понимала себя. То хотелось вернуться к магазинчику и подойти к тому человеку. Спросить его, кто он? То наоборот хотелось бежать, бежать отсюда куда-нибудь далеко, чтобы он ее не увидел. Она не понимала страх это или что-то другое…
Страх все-таки взял верх, и она поспешила к автобусной остановке. На этот раз ей повезло, автобус как раз подъезжал. На остановке никого не было, автобус тоже был пуст. Войдя в автобус, Алиса села на ближайшее кресло и повернулась лицом к окну. Вдруг она увидела, что тот, которого она видела в магазинчике тоже бежит к автобусу. Одна секунда и вот он уже рядом. Алиса почувствовала, как он присел рядом с ней. Сердце застучало с бешеной силой, даже виски начало ломить от напряжения. Хотелось повернуться к человеку и посмотреть ему прямо в глаза, но что-то её удерживало.
Она сидела и думала: «Почему он присел ко мне, ведь автобус пуст?» Она сидела и боялась, что человек может с ней заговорить, и тогда придется все-таки встретиться с ним взглядами. Алиса вздрогнула от одной только мысли об этом. Сидящий рядом человек, кажется, это почувствовал и пододвинулся к ней поближе. Алиса почувствовала, что слезы наворачиваются на ее глазах. Ей нестерпимо захотелось броситься этому человеку на шею и разрыдаться, но разум говорил, что этого делать нельзя.
Алиса закрыла глаза и сделала вид, что задремала. Минуты тянулись так медленно, что, казалось, с того момента, как этот человек подсел рядом прошла целая вечность. На самом деле они проехали все лишь одну остановку. Притворяясь спящей, она вдруг подумала о том, что через пару остановок ей нужно будет выходить, но, как же ей выйти, чтобы не обратить на себя внимания, сидевшего рядом с ней человека. К счастью, страхи её были напрасны, потому что на следующей остановке, человек резко встал и вышел. Алиса вздохнула облегченно. Она проводила его взглядом, все еще пытаясь вспомнить, где она могла его видеть. Но все её попытки были тщетны. Мысли путались.
Через десять минут Алиса стояла напротив огромного мрачного здания, где все окна были плотно занавешены шторами. Алиса не раздумывая, подошла и нажала на звонок. Дверь открыли не сразу. Но уже через две минутки Алиса поднималась по лестнице. Она поднялась на третий этаж. Посмотрев по сторонам, и никого не увидев, она подошла к одной из дверей и постучала. На этот раз дверь открыли сразу. Алиса вошла.
Вышла оттуда Алиса только поздним вечером. Видно было, что она очень устала, но, несмотря на это она улыбалась. Она шла и не замечала прохожих, которые почему-то оглядывались ей вслед. На этот раз Алиса не пошла на остановку, а решила пешком дойти до дома. Прогулка ей была необходима. Она шла и думала о том, что с ней сегодня произошло. Она понимала, что завтра и послезавтра, и вообще каждый день будет делать то, чем была занята сегодня. Ей хотелось быть нужной и важной. Она готова отдать свою жизнь только бы, то, чему она решила посвятить свою жизнь, приносило реальные плоды.
Через час Алиса подходила к своему дому, на её лице по-прежнему играла улыбка, она не думала ни о чем плохом. Как вдруг кто-то дернул ее за рукав. Она оглянулась, и …голова её закружилась, она поняла, что теряет сознание.
Когда Алиса открыла глаза, она увидела, что находится в незнакомом ей месте. Она находилась в какой-то комнате, где кроме дивана и столика ничего больше не было. Она лежала на диване. Рядом на столике стояла чаша с фруктами и лежала записка. Алиса приподнялась и взяла записку, но там было только два слова «Я здесь». Эти слова нисколько её не успокоили, а скорее наоборот, только растревожили еще больше. Алиса встала и подошла к окну, но и там ничего не увидела. Был пустырь. Алиса поняла, что находится где-то за городом. Она отвернулась и подошла к запертой двери, прислушалась. Было тихо.
Девушка вздохнула и, взяв в руки яблоко, вновь присела на диван. Только хотела Алиса попробовать ароматный фрукт, как тут же про него и забыла. Откуда-то издалека вдруг послышались шаги. Кто-то торопливо поднимался по лестнице. Вот уже шаги слышны возле её двери. Спустя секунду шаги вновь начали отдаляться. Кто-то уходил, даже не задержавшись у её двери ни минутки. Опять стало тихо. Алиса была в недоумении, что происходит? Она сидела и, забыв обо всем на свете, прислушивалась к звукам за дверями, но как бы она, ни напрягала свой слух, было так тихо, что казалось, что она вообще осталась в этом мире одна.
Сколько прошло времени, пока она вот так сидела с яблоком в руках, Алиса не знала. Только вдруг ей показалось, что за окном промелькнул свет от фар автомобиля. Алиса подскочила, отдернула шторы, но там все было тихо и пустынно. Только солнце уже село и на улице была ночь. «Надо же, — подумала Алиса. — Как быстро пролетело время».
Неожиданно дверь распахнулась. Алиса вздрогнула и повернулась. Было темно, но Алиса сразу узнала его. Это был тот человек, которого Алиса видела в магазине. Он стоял и в руках держал какую-то коробку. Не говоря ни слова, он положил коробку на край дивана и снова вышел.
Алиса опять осталась одна. Недолго думая, девушка подошла к дивану и взяла коробку в руки. Она была легкой. Подержав ее в руках пару минут, она вновь положила её на место. Но любопытство брало верх и, подумав еще пару минут, Алиса все-таки решительно взяла её и открыла. Улыбка озарила ее лицо.
Аккуратно закрыв коробку, она бережно поставила ее на место. Только сейчас на её лице и в глазах не было ни капли тревоги, она, казалось, была счастлива.
Да, да, именно счастлива, потому что, увидев, то, что лежало в коробке, Алиса сразу вспомнила, кто этот человек и почему чувства к нему у неё были смешанные: страх с нежностью.
Прошло минут тридцать, после того, как она посмотрела содержимое коробки. И только сейчас заметила, что дверь ее комнаты не заперта, крохотный лучик света пробивался в комнату через щель. Алиса встала и уверенно подошла к двери. Никаких сомнений и страхов больше не было. Она взялась за ручку двери и потянула на себя. Открыв дверь, Алиса оказалась в длинном коридоре, везде горел свет, но людей нигде не было.
В пяти шагах от её двери Алиса заметила лестницу и направилась к ней. Спустилась на первый этаж, там было очень уютно, огонь тихонько потрескивал в камине. Он сидел в кресле и смотрел на огонь. Алиса подошла и обняла его. Он ответил ей взаимностью…