Терпкая молодость бессмертия
Этим поясняются все духовные порывы человека, стремящиеся экспонировать, то есть показать себя во всех доступных способах.
Другими словами, страсть к эксгибиционизму божественна.
49
— Однако, это пассаж, — молвил писатель.
— Вам видней, — ответил представитель. — Это слова, а вы знаете, как их складывать. Поэтому, можете и разложить.
— Тут ничего не нужно раскладывать. Всё просто, как домино, — резюмировал небритый.
049
Любой автор прозы рано или поздно понимает всю бессмысленность и клоунаду своих попыток вкинуть во внешний мир проект действительности, построенный на личном восприятии.
Одно, что может иметь значение и смысл, так это сам факт написания чего–либо, то есть сам момент творения, что практически равно сопереживанию с материалом этого проекта и является созидательным актом, ценность которого для большинства выражается зеркальным отображением внимания со стороны.
Без этого внимания, по крайней мере, потенциального, творчество существовать не может.
Основа мотивов созидания лежит в плоскости самолюбования.
Основа самолюбования лежит в неполной любви к себе, требующей постоянной подпитки вниманием внешнего мира, так как животное человек, оседланное духом, желает множить свое изображение количеством глаз, смотрящих на него.
Основа неполной любви к себе лежит в психических травмах раннего детства, а также во врожденных генетических неполноценностях самой психики.
Основа психических травм в раннем детстве лежит в цепочке духовной зависимости родных людей друг от друга. То есть, говоря прямо, пишущий постоянно оправдывается перед прошлым, заигрывает с будущим и мастурбирует в настоящем, позиционируя свои несознательные желания с проектами образов.
Таким образом, писатель это что–то промежуточное между нормальным человеком и неполноценным психопатом, норовящим сделать свой мир самостоятельно, так как действительность для него всегда недостаточно полноценна, на его взгляд.
Почти полные психопаты это те, кто верят в то, что творимые ими трактаты представляют собой ценность в каком либо плане. Отсюда жадное внимание многих к понятию копирайта.
Осознание того, что действительность существует сама собой, включая в свою картину человека со всеми его амбициями лишь как часть своей мозаики, приносит свободу и победу духа над телом.
Чего не происходит никогда.
Несчастное животное писатель мечется на своей лужайке жизни, рисуя бредовые картинки и раскрашивая их подобно школьнику первокласснику в надежде, что впереди свет настоящей жизни и что где–то там, за стрелкой часов, есть истина.
Понимание того, что истина всегда здесь и сейчас практически не дается никому.
Написать и сжечь – способность гения.
Ещё более утонченная способность гениального творчества – вообще ничего не писать.
Однако, осознание неизбежности не подчиненной ничему приходит только тем, кому определено той же неизбежностью.
Относится серьезно к попытке стать самому неизбежностью, то есть творить, не только смешно, и даже не грустно, а есть не более чем метод множить свои психические рефлексии подобно негроиду возжелавшему стать арийцем силой своей воли.
Писатель является подобием булавы, которая кидается на зеркало и каждый раз изумляется получаемому удару.
Осел, запряженный в громоздкую телегу своих желаний, ползет в гору своих амбиций, глядя на висящую перед ним морковку воображения и веря, что за этой морковью прячется какой–то смысл.
50
— Сказать, в общем, нечего, — молвил небритый. — Недаром я перестал писать, когда трезвый. Но я трезв, к сожалению, редко. — И отмерил себе несколько грамм абсента.
— Ну, я бы так не сказал, — поморщился представитель. — Есть мир духовности. Есть круг общения. Одни пишут. Другие читают. Хвалят и радуются. Создают конкурсные программы. Определяют, кто лучший, кто хороший…
— Вы хотите сказать, мастурбируют, сосут и лижут друг у друга? — поинтересовался писатель. — Для этого не нужно малевать бред про влюбленную морковь. Да вот этот самый ресурс, который мы в данный миг представляем, сосёт друг у друга за деньги, а не просто за идею. Все? литературные ресурсы в своей основе это ресурсы психопатов, которые лезут вперёд в толпе таких же неполноценных с единственной целью — отсосать внимание и мастурбировать в этот момент.
— И вы тоже? — с любопытством спросил представитель.
— Я в основном пью, — ответил писатель. — Это лучше, чем сосать. А ваша Паркер не пьёт?
— Нет, — ответил представитель. — Но вы же видите, она понимает смысл происходящего до такой степени, что возвела это понимание в степень некоего прагматичного оргазма.
— Вы тоже та ещё штучка. Прагматичный оргазм… Мда… Впрочем, доля истины есть. Паркер получает удовольствие.
— Она не получает удовольствие. Она действует, как может.
— Странные слова. А с какой целью? С какой целью она несёт околесицу, которая не дешифруется даже экзальтированными педерастами и волосатыми лесбиянками.
051 Терпкая молодость бессмертия
Терпкая молодость зелени травы пробивалась сквозь щели бетонных плит аэродрома, укрытого? аурой датчиков слежения и непроницаемостью густого леса в котором располагалась взлетная полоса.
В траве прогуливались мыши, пользуясь предрассветной тишиной и? своим распорядком мышиного царства живущего минимализмом сокрытия.
Самолеты стояли в капонирах как спящие пружины, поблескивая матовостью композитных крыльев и сжатые скрытой энергией упакованных молекул.
Легкая поступь надвигающегося сияния линии горизонта предрассветной свечой вдыхала чистоту ясности мысли.
Сонно порхали аэродромные мухи.
Прямо по центру взлетной полосы уснул, свернувшись калачиком, полосатый кот, не реагирующий на карнавал мышиного царства.
Сколько их здесь!
Неведомых душ, творящих во все времена идеи воплощения, слившиеся в единое существо крылатой птицей, спящей и ждущей своего Ариэля.
Сколько их здесь!
Любящих непостижимость мгновения полета сквозь миражи туманных облаков к созвездиям городов, сверкающих огнями изумрудных узоров уличных фонарей и катакомб многоэтажного слияния душ в бетонном единении впечатанных галлюцинаций массового сновидения.
Взлетная полоса тянулась к горизонту девственной чистотой устремленной к восходящему солнцу, ждавшему поцелуя страсти любовницы, проникающей в солнечную прохладу ясностью лунного сияния и свежестью летнего рассвета завороженного торжеством академических вековых сосен, окружающих стартовую площадку лестницы в небо.
Любовница взлетела навстречу Солнцу, ждущего за горизонтом, оставив позади мышиное царство спокойного равновесия мироустройства ведущего в размножение бессмысленности поедающей себя равномерно и неизбежно.
Мурашки побежали стройными рядами вдоль трассы истока, рождая магию крылатого сновидения непостижимого ничем, кроме мгновений поцелуев вечности.
Яркий свет притягивал лунное сияние сиреневым бликом, вспорхнувшим в? рассвет.
Она летела!!!
Отбросив постулаты праведные, ведущие ступенью льда лишь только вниз – туда, где стынет холод, так ждущий свет цветов, летящих в высоте, цветущих только там, венчая ореолом? весенних волн волшебных вакханалий неистовости душ презревших плоти страх, полет души бегущий по волне безумия, дающего свободу лишь тому, кому она нужна, принцесса космоса божественности совершенства непостижимого уму, копающему тоннель могил, мерилом выбирая цифру.
Она летела!!!
Цепи обрывая, висящие галактиками черных дыр, зовущих в бездну плоти периметром падения полету вопреки, она стремительно неслась подобно свету прорывающемуся сквозь тучи грозовые.
Нет, не мажор, но не минор однако, нейтральной частотой соития созвучий букетом песни летящей ласточки свободой несоизмеримой ни с чем и никому, понятен будет лишь подобному, подобное совокупив в мажорные ряды с минорным ладом, оставив в брутсферах бездонных могильной тишины пылящей и лелеющей святую суету синонимов, которым истинных имен не существует.
52
— Я молчу, — сказал писатель.
— А я скажу, — ответил представитель. — Вы мне морочите голову.
… На этом диалог прервался на неопределенное время.
Холодная война
Давнее пошлое, ГСВГ, расцвет застоя, холодная война. Все просто, враг известен, взлетаешь из ДЗ, над морем тебе:
— Рус-фанер, лети сюда.
— Иди лучше сам сюда, тебя здесь так н@ебнут!
Из тогдашних политнаходок вспоминаются вечерние полковые проверки по праздникам с пением гимна на новые слова:? партия Ленина — сила народная нас…?.. Это, по словам ветеранов, еще в 44-ом политики придумали — в училище в увольнение только после проверки знания слов гимна, тогда в нем была еще? партия Сталина?.
В лидерный истребительный авиационный полк северного корпуса приехал по замене новый замполит. Способности у него были явно неординарные: чтобы замениться из училища в боевой полк надо столько кадрам намазать! В Германии был давно построен коммунизм, видно так захотелось светлого будущего!
Замполит быстро освоился, сразу показав навыки в области? справедливого? распределения всевозможных дефицитов, а также партийного реагирования на предпосылки и употребление проклятой. Летал, по училищной привычке, в основном на спарке; было начало года, и до обострения проблемы подтверждения класса было еще далеко.
Служил в том же полку начальник ВОТП (начальник воздушной, огневой и тактической подготовки – ред.), летчик старой закалки — кто-то из старых сослуживцев помог ему перед пенсией попасть в Германию. Летал классно — старая школа, пил тоже не хуже. Терять ему было особенно нечего, поэтому позволял при всех уколы по поводу умственных способностей Генсека, руководящей роли партии, борьбы за трезвость и т.п. С новым замполитом отношения явно не сложились.
Привлечь начальника ВОТП за высказывания замполиту было сложно – не то время, да и как признаться в собственных недоработках Словом, нужен был повод.
В этот год наш полк летел в Мары. Для летчика-истребителя это был праздник. На подготовку топлива не жалели, борьба за безопасность отошла на второй план, летали по 4-5 смен в неделю. На перелете из ранней весны Германии попали в российскую зиму, затем в раннее лето Закавказья, потом пески Каракумов (? ни хрена себе пляжик отгрохали?) и, наконец, — жаркий сухой воздух пустыни при открытии фонаря в Марах. А там бои, разгоны, мишени, пуски!
На перелете замполит пару раз засветился. На промежуточном аэродроме, (рядом две ВПП и кривая полоса, бежишь-бежишь, а потом глядь, вроде конец, а там ниже еще километр) он на спарке сначала пытался зайти на ВПП ГВФ. Вовремя пойманный местным БРЗ, посадку от напряга совершил с перелетом метров 800, на пробеге раз, а полосы впереди нет. Замполит по газам и с середины полосы на второй круг. А на спарке топлива в обрез, но хватило, усадили! На последнем этапе перелета все просил командира увеличить скорость, на роспуске выскочил вперед, а после посадки спарка приехала на стоянку с одним летчиком, инструктор покинул самолет сразу после сруливания – переел ранних азербайджанских фруктов!
В Марах замполита и начальника ВОТП поселили в один двухкомнатный люкс гостиницы – в одной комнате командир и замполит, в другой — замкомполка и его ведомый начальник ВОТП.
Учения подходили к концу. На одну мишень, для демонстрации роли партии, выделили на сбитие замполита аэ. Как командиры ни противились, но, в конце концов, уступили. Мишень он конечно не сбил. Помня лозунг быстрее, выше и дальше, пустил ракету на максимальной дальности при первом мигании ПР. На этот случай был припасен немецкий сервиз (и, очевидно, не один) для командования базы, который и решил судьбу мишени. Говорил же начальник ВОТП, что чем замполита на сбитие выделять – лучше сразу вместо ракеты сервиз вешать! В отчете все пять Ла-17 оказались успешно уничтоженными, а боевые листки пестрели заголовками про снайперский пуск и первую ракету, пущенную под руководством партии точно в цель!
После пусков, начальник ВОТП, как ответственный за данное действо, естественно позволил себе грамм по 200 за каждую мишень, после чего отправился в гостиницу, закрылся на ключ и спокойно заснул.
Командование, придя на отдых, обнаружило закрытую дверь, полное отсутствие ключей, а так же признаков жизни внутри. На стуки в дверь и крики тело начальника ВОТП не реагировало. Поднятый по тревоге тыл, ломать дверь не стал, а решил проблему проникновением в номер через открытую дверь балкона второго этажа.
Долгожданный случай, наконец, представился!
На следующее день было срочно проведено партсобрание управления, на котором начальнику ВОТП за невыполнение линии по борьбе с пьянством был объявлен партийный фитиль без занесения. Хотели с занесением, но народ не согласился, да и вообще непонятно за что!
Через день на предварительной подготовке перед обратным перелетом летчики вышли на солнышко на перекур. В курилке байки, анекдоты, командир с замполитом тут же. Вдруг слово берет начальник ВОТП и начинает бородатый анекдот про английскую, американскую, и советскую медицину. Мол, у англичан упал мужик с Биг-Бена, разбился, хрен оторвало, — ничего, все зашили, пол поменяли, теперь премьер-министр, про американца с небоскреба, который стал президентом… Концовка анекдота была неожиданной:
— Ерунда, у нас в СССР хреновый летчик катапультировался, парашют не раскрылся, упал, одна жопа осталась. Ничего, пришили уши, одели ЗШ и теперь служит замполитом в лидерном полку ВВС!
Народ лег, командир даже не сдержался, замполита ветром вымело из курилки!
Ответный удар не заставил долго ждать. После возвращения случай пьянства в боевой обстановке, в то время, когда вся страна сплотилась вокруг и т.д., был пересмотрен по настоянию вышестоящей инстанции и обычный выговор заменили строгим.
Через некоторое время наш герой засобирался в отпуск — ? солнце светит и палит — в отпуск едет ….
За рюмкой со своим другом – особистом дивизии, который давным-давно служил с ним еще техником, а потом сменил ветку, начальник ВОТП обмолвился, интересно, сколько чего замполит потащит с собой в первый отпуск. Зерно упало в благодатную почву, а там совсем другая связь.
В отпуске наш замполит как-то сразу потерял здоровье. Не успев приехать, укатил в госпиталь на списание. Поползи слухи, что на границе здорово тряхнули, проверили с пристрастием и обнаружили комплект дефицитов втрое более разрешенного – почти уголовное дело.
Замполит после госпиталя пропал, больше мы его не видели, широкой огласке происшествие не предавали.
Начальник ВОТП дослужил до положенного срока и почетно ушел на заслуженный отдых.
– Ты – собака.
Шелудивый тулуп – был, бытьлазерный может, белый. На хвосте, в обвислых патлах, навек засели репьи. Одно ухо-лопух вывернуто наизнанку, и нет сноровки даже наладить ухо.
У тебя нету слов: ты можешь только визжать, когда бьют; до хрипу брехать, когда велит хозяин; и выть по ночам на зеленый горький месяц.
Но глаза… зачем у тебя такие прекрасные глаза? Поднимаешь глаза вверх, глядишь глазами в самое мое нутряное нутро, мы говорим глазами в глаза, и я знаю: ты – древняя, мудрая, мудрее нас. Быть может, ты некогда была человеком, и ты им будешь вновь. Но когда же ты будешь?
Седой хозяин держал тебя на цепи, в грязной конуре. Ты лакала помои из грязной черепушки. Ты грызла хозяйские оглодки. И ты ретиво стерегла хозяйское добро.
Помнишь: жаркий день, тарантас посеред двора, навалили ковры, самовары — и уехали. Ты ждала. Разгуливала по двору красноухая клюшка, поглядывала одним глазом на коршуна вверх, собирала индюшат под крылья. Накрыла конуру тень от водовозки: тарантас все не возвращался. И помнишь: наутро ты вцепилась в красноухого индюшонка, схряпала мигом – и только одни белые, обрызганные красным, перья у конуры.
И как потом плеткой-двухвосткой хлестал по глазам хозяин. Совсем близко была его налитая, в седых кустах, морда, но ты не вцепилась: ведь это был хозяин. И только из глаз точились тихие собачьи слезы, пролагали желтые желобки от углов глаз к носу.
А наутро – помнишь? – прижавши морду к земле и засунув хвост между ног, ты по грязи ползла хозяину навстречу, виляя задом, ты лизала хозяину руку. И когда милостиво потрепали по загривку – ты радостно повалилась на спину – прощена! – ты щурилась и дрыгала ногами, ты звенела цепью и наружу вывалила весь свой срам.
От одной с собачьим месивом черепушки до другой – ты меряла время. От жарыни желтел на дворе просвирник. Солнце – огненный пес – распялив красную пасть, пыхало пылом прямо в тебя. Не в силах скинуть шелудивую шубу – ты задыхалась, у своей конуры лежала как мертвая, и только жил, ходил ходуном высунутый наружу язык.
Но пришел во двор – ты помнишь? – щуплый, прыщавый человечий щенок. Ты забыла все, ты вздыбилась на дыбы – душил ожерелок – хрипела и бешено, с пеной лаяла: прыщавый был чужой, был хозяину недруг, хоть вместе с хозяином заглядывал он в курник, в выход, в каретный сарай.
Больше ты не видела седого хозямиа: он непонятно исчез, как вечерами непонятно для тебя исчезало солнце за каретным сараем. Утром – помнишь? – тебе принес черепушку уже тот, прыщавый; в черепушке был кус тухлого мяса. С урчанием ты проглотила мясо и, волоча брюхо в пыли, по-червиному, ползла ему навстречь и лизала ему руки,– тому самому, на кого вчера бешено брызгала пеной: ведь это он, прщцавый, он, великий, повелевал теперь черепушкой. И не все ли равно, кто тобой владеет? Была бы поганая черепушка полна.
Твой новый хозяин – был затейщик. Вечера,– ты помнишь? Пахло из закуты парным молоком, шуршали, примащивались на нашесте куры, а тебя дразнили огрызком сахара и кричали: служи! Как к небу – к слюнявому огрызку сахара – ты поднимала глаза, свом человечьи глаза, и, звеня цепью, неуклюже плясала на задних лапах из-за слюнявого огрызка сахара. Ты помнишь вечера? На варке богомольно вздыхала корова, хруистела сладкой свекольной ботвой. А тебя для потехи спускали с цепи, травили тебя на кошку: ату ее! И, однажды,– ты помнишь, ты никогда не забудешь: кошка увязла в щели под забором, раз! – прыжок – и ты, урча, уже мотала головой, рвала и вгрызалась в кошкино брюхо, а прыщавый гоготал, и кагакали в куримке взбуженные гуси, индюшки и куры. А потом усталая, у входа в конуру, ты звенела цепью и сосала слюнявый огрызок сахара. Но глаза были зажмурены, чтоб не видно было, что они похожи на человечьи, и всю ночь ты вздыхала: о чем вздыхала?
От черепушки до черепушки ты меряла время. Твой собачий мир – конуру, водовозку и каретный сарай – накрыло серым, сырым веретьем – осенним небом: ты мокла покорно. Вылезало солнце, в трех багровых студеных кругах – багровое, как кровь загрызенной кошки: ты треской тряслась от стыди. Ты покорно таскала сосульки на шубе; кололи, лечь было нельзя – ты покорно таскала, пока сами собой не растопились сосульки, пока юркие, как ящерки, не зажурчали ручьи, не поволокли навозные комья вон со двора. Своими глазами – человечьими – ты глядела весь день на солнце, за солнцем ходила кругом конуры – ходила весь день, звенела ржавой цепыо. И закрутилась, запуталась вокруг шеи, ты рванула – и лопнула цепь.
Секунду стояла остолбенело – и эх! – взвилась. Через забор, по талым сугробам, с мокрым брюхом – пар валом валит – ты носилась, пьяная от солнца, от воли, от чуть приметного парного курева земли из-под снегу. И где-то под голым, черным еще, переплетом сирени на синем небе, где-то ночью в проулке, на кучах деревообрабатывающий теплой золы, среди пьяных весною и волей…
Черепушки не было, нечем было измерить время: может – день, может – месяц. Но это не был день: уж слишком жестоко голод закорючивал в брюхе кишки.
И ты помнишь: ветер с духом горьких сиреневых почек, на заборе – взгальный галочий гам. Облезлым боком ты вжималась в самый мокрый забор и, засунув хвост между ног, плелась, плелась. Оборванная цепь лязгала по земи.
На дворе – огарнули тебя с гоготаньем: ага-а! Ты легла у старой конуры и подставила шею. Прыщавый напялил на тебя новый, сверкающий ожерелок – с веселым, звонким бубенчиком – и новую цепь. К морде пододвинули черепушку – в ней громадный кус тухлого мяса. И помнишь? – ты лопала, ты жрала, ты трескала – пока не раздулась.
Прыщавый милостиво потрепал тебя по загривку, ты повалилась на спину и задрыгала всеми четырьмя ногами, позванивая цепью и веселым бубенчиком на ожерелке. Ты лизала руки хозяину. Ты налопалась до отвалу – и что тебе цепь? Ведь ты – дворняга.
У тебя нету слов. Ты только можешь визжать, когда бьют; с хрипом грызть, кого прикажет хозяин; и выть по ночам на горький зеленый месяц.
Но зачем же у тебя такие прекрасные глаза? И в глазах, на дне – такая человечья грустная мудрость?
1917.
АКТЁР
Рассказ этот — истинное происшествие. Случилось в Астрахани. Рассказал мне об этом актёр-любитель.
Вот что он рассказал:
? Вот вы меня, граждане, спрашиваете, был ли я актёром? Ну, был. В театре играл. Прикасался к этому искусству. А только ерунда. Ничего в этом нет выдающего.
Конечно, если подумать глубже, то в этом искусстве много хорошего.
Скажем, выйдешь на сцену, а публика смотрит. А средь публики — знакомые, родственники со стороны жены, граждане с дому. Глядишь — подмигивают с партеру — дескать, не робей, Вася, дуй до горы. А ты, значит, им знаки делаешь — дескать, оставьте беспокоиться, граждане. Знаем. Сами с усами.
Но если подумать глубже, то ничего в этой профессии нету хорошего. Крови больше испортишь.
Вот раз ставили мы пьесу? Кто виноват?.. Из прежней жизни. Очень это сильная пьеса. Там, значит, в одном акте грабители купца грабят на глазах у публики. Очень натурально выходит. Купец, значит, кричит, ногами отбивается. А его грабят. Жуткая пьеса.
Так вот, поставили эту пьесу.
А перед самым спектаклем один любитель, который купца играл, выпил. И в жаре до того его, бродягу, растрясло, что, видим, не может роль купца вести. И, как выйдет к рампе, так нарочно электрические лампочки ногой давит.
Режиссер Иван Палыч мне говорит:
— Не придётся,— говорит,— во втором акте его выпущать. Передавит, сукин сын, все лампочки. Может,— говорит,— ты заместо его сыграешь. Публика дура — не поймёт.
Я говорю:
— Я, граждане, не могу,— говорю,— к рампе выйти. Не просите. Я,— говорю,— сейчас два арбуза съел. Неважно соображаю.
А он говорит:
— Выручай, браток. Хоть на одно действие. Может, тот артист после очухается. Не срывай,— говорит,— просветительной работы.
Всё-таки упросили. Вышел я к рампе.
И вышел по ходу пьесы, как есть, в своём пиджаке, в брюках. Только что бородёнку чужую приклеил. И вышел. А публика, хотя и дура, а враз узнала меня.
— А,— говорят,— Вася вышедши! Не робей, дескать, дуй до горы…
Я говорю:
— Робеть, граждане, не приходится — раз,— говорю,— критический момент. Артист,— говорю,— сильно под мухой и не может к рампе выйтить. Блюёт.
Начали действие.
Играю я в действии купца. Кричу, значит, ногами от грабителей отбиваюсь. И чувствую, будто кто-то из любителей действительно мне в карман лезет.
Запахнул я пиджачок. В сторону от артистов.
Отбиваюсь от них. Прямо по роже бью. Ей-богу!
— Не подходите,— говорю,— сволочи, честью прошу.
А те по ходу пьесы это наседают и наседают. Вынули у меня бумажник (восемнадцать червонцев) и к часам прутся.
Я кричу не своим голосом:
— Караул, дескать, граждане, всерьёз грабят.
А от этого полный эффект получается. Публика-дура в восхищении в ладоши бьёт. Кричит:
— Давай, Вася, давай. Отбивайся, милый. Крой их, дьяволов, по башкам.
Я кричу:
— Не помогает, братцы!
И сам стегаю прямо по головам.
Вижу — один любитель кровью исходит, а другие, подлецы, в раж вошли и наседают.
— Братцы,— кричу,— да что ж это? За какое самое это страдать-то приходится?
Режиссёр тут с кулис высовывается.
— Молодец,— говорит,— Вася. Чудно,— говорит,— рольку ведёшь. Давай дальше.
Вижу — крики не помогают. Потому, чего ни крикнешь — всё прямо по ходу пьесы ложится.
Встал я на колени.
— Братцы,— говорю.— Режиссёр,— говорю,— Иван Палыч. Не могу больше! Спущайте занавеску. Последнее,— говорю,— сбереженье всерьёз прут!
Тут многие театральные спецы — видят, не по пьесе слова — из кулис выходят. Суфлёр, спасибо, из будки наружу вылезает.
— Кажись,— говорит,— граждане, действительно у купца бумажник свистнули.
Дали занавес. Воды мне в ковшике принесли. Напоили.
— Братцы,— говорю.— Режиссёр,— говорю,— Иван Палыч. Да что ж это,— говорю.— По ходу,— говорю,— пьесы ктой-то бумажник у меня вынул.
Ну, устроили обыск у любителей. А только денег не нашли. А пустой бумажник кто-то в кусты кинул.
Деньги так и сгинули. Как сгорели.
Вы говорите — искусство? Знаем! Играли!? 1925
Карбиньяр и мальчик
Рассаживайтесь поудобнее. Я расскажу вам историю про торговца чаем Карбиньяра, про мальчика и про сэра Грэма О'Хара.
Между гор на острове стоял город. Весьма небольшой, но выстроен он был на совесть и со вкусом, так, что людям нравилось жить в нем. Их было не так уж и много, всего-то пара сотен, но даже такому количеству людей надо когда-то пить чай. И поэтому в городе была одна-единственная чайная лавка. Заправлял в ней не китаец, как можно было бы подумать, а человек довольно странный; был он светло-коричневого цвета, невысокий, полноватый, лысеющий, надевал в основном рубашки из мягких тканей с короткими рукавами, шорты такие же и сандалии. Приходил он в магазин рано утром – и никто обыкновенно не замечал его, уходил же поздно вечером, так стоит ли говорить, что и вечером его толком никто не видел? Однако таинственного в этом было мало, он просто усердно работал. Единственной необычайной деталью в нем была его редкая доброта. Всегда любого покупателя он обслуживал с ласковыми словами на устах, перевешивал чаю и долго смотрел вслед. Магазин его стоял на отшибе, поэтому покупатель уходил по той же дороге, по которой приходил, и торговец мог себе позволить простоять за прилавком пару минут, глядя на постепенно уменьшающуюся фигурку его недавнего собеседника. Но, верно, мысли его были где-то еще в этот момент. Особенно же торговец любил детей, а они – его. Он всегда выуживал для них откуда-то из-под прилавка горсть конфет и говорил: "В субботу запустим с вами змея". Но в субботу лавка всегда была закрыта. Дети вначале обижались, а потом привыкли и стали ждать. Обычно на вопрос, куда он уезжает в субботу, торговец говорил: "В Хазорн, там отличные чернила. Я за чернилами". И дети важно и понимающе кивали головами. Хотя чернил в лавке не было. В Хазорне же была и Гавань.
А звали торговца Карбиньяр.
Карбиньяру было пятьдесят девять лет. Он уже думал о том, как отпразднует свое шестидесятилетие. У него в Гавани была маленькая лодочка, и немного денег он скопил за время торговли чаем. Он думал в субботу (а как раз на субботу, он подсчитал, выпадет его день рождения) наконец запустить с детьми змея, потом купить в Хазорне мандаринов – он их очень любил – и попрощаться с городом. Отплыть в другое место, там, возможно, тоже организовать лавку – и продавать там мандарины. В свое время Карбиньяр торговал в Ашоне, там он тоже продавал чай. Пока ему это нравилось, но он предчувствовал, что к шестидесятилетию ему наскучит. Чай же ему привозил в Хазорн загадочный человек. О нем у нас будет примечание.
— Примечание о загадочном человеке ---
Он был высок и мрачен, и чрезвычайно молчалив. Он кутался в какой-то потрепанный кусок ткани и предпочитал стоять спиной к солнцу. Как-то Карбиньяр все же увидел его лицо. Лицо как лицо, только чрезвычайно худое. Карбиньяр спросил человека, отчего он так худ. "Мор," – коротко ответил тот. "Голод?" – не понял Карбиньяр. "Мор, – повторил худой. – Бери свой чай". Оказывается, человека звали Хлур. Хлур был доктор из сел, что граничат с Хазорном. Там он лечил людей, а для лечения им нужны были фрукты. А кроме фруктов, есть было нечего. Так вот, Хлур до неприличия исхудал. Однажды Карбиньяр принес ему пакет мандаринов. Хлур съел один и сплюнул кровью. "Мандарины?" – спросил он. "Да", – виновато ответил Карбиньяр. Тогда Хлур косо улыбнулся и отдал Карбиньяру пакет. "Мне от них плохо. Но спасибо", – пробормотал он уже вполоборота. Затем он сел на весла и уплыл, обратно к себе. То было недавно, в следующую же субботу приплыл другой человек и сказал, что Хлур умер от мора. Затем человек улыбнулся Карбиньяру и сказал дословно следующее: "Будем с вами сотрудничать. Меня зовут Гарах". Карбиньяру Гарах не понравился. Он буркнул что-то, заплатил за чай и ушел. Дальше этого впредь их разговоры не простирались.
— Конец примечания ---
И вот однажды в лавку к Карбиньяру пришел мальчик. Один из тех, что каждый раз, как отпускали родители, приходил за своей горстью конфет. Он был какой-то испуганный и заплаканный. Он быстро-быстро подошел к прилавку и сказал:
– Дядя Карбиньяр, что это? – и показал ему коробку из-под чая "O'Hara's Earl Grey" – чай "О'Хара, с бергамотом".
Карбиньяр очень удивился.
– Это же чай! – воскликнул он. – То есть, был чай! А что?
– Смотрите, – сказал мальчик дрожащим голосом. На коробке было написано рукой самого владельца знаменитой чайной фабрики: "May all your journeys be pleasant – Да будут легки Ваши пути". Мальчик поскреб пальцем эту надпись, и она начала отходить – неохотно и медленно, но верно.
– Мама говорит, что это написали вы, дядя Карбиньяр, потому что типографская краска не соскребывалась бы. А еще она говорит, что вы обманщик, и от вас надо держаться подальше – вот и змея вы обещали запустить сколько раз, и не запустили. И вообще, – мальчик хотел что-тосказать, но горький спазм глотки его задушил, и он только тихо всхлипнул. – И что вы конфетами нас подманиваете.
Карбиньяр помолчал. Да, действительно, эти надписи на коробках делал он. Он еще и гордился тем, что все надписи были разные, никто бы не сумел найти двух одинаковых. Поэтому он приходил так рано, уходил так поздно, а по субботам покупал в Хазорне чернила.
– Слушай, – сказал он мальчику робко, – но какая разница, кто это пишет, сэр Грэм О'Хара, или я?
– Большая, – с детской убежденностью сказал мальчик. – Сэр Грэм – знаменитый чайник. То есть человек, который делает чай. А вы кто?
Только ребенок мог так больно обидеть. Бесхитростный Карбиньяр же решил в свою очередь неприятно поразить мальчика.
– Ах вот, как ты мне платишь за мои конфеты? – с утрированной горечью сказал он. – Так знай, никакого сэра О'Хары нет, и никогда не было. "Знаменитым" же он стал благодаря моему же чаю. – Карбиньяр хотел еще добавить "сопляк", но сдержался.
– Как же это? – спросил мальчик. – Как же это – не было?
– Очень просто, – обиженно ответил торговец. Казалось, он потемнел еще больше, и стал ниже, полнее и вообще беззащитнее. – Я же говорю, все надписи писал я. Не хочешь – не пей. Пей другой чай. И маме своей так и передай.
С этими словами торговец спустился в кладовую и вышел через заднюю дверь, которая вела из погреба наружу, предварительно захватив узелок с монетами. Обойдя домик, он увидел, что мальчик озирается, как будто ожидая продавца. Потом мальчик пожал плечами и, взяв коробку, убежал. Карбиньярдеревообрабатывающий запер входную дверь и пошел по дороге в Хазорн. Там он сел в свою лодку и отгреб от берега. Потом сплюнул, причалил, отошел, купил пакет гигантских мандаринов, забросил их в лодку и опять отплыл. Теперь уж он без остановки греб и греб, и вскоре скрылся за горизонтом.
Через некоторое время на рынке города, что между гор на острове, как бы ниоткуда, стал появляться чай, а краска с надписью от сэра О'Хары теперь уже не стиралась пальцами, потому что нанесена была типографским способом.
Возможно, не так уж и плохо просто продавать чай.
Радуга жизни
Выйдя на улицу, Алиса осмотрелась и направилась к воротам. Настроение было замечательное, сегодняшний день был у нее расписан по минутам. Столько было запланировано, что она даже не знала, успеет ли все осуществить. Проходя мимо куста сирени, она отломила ветку и поднесла ее к своему лицу. Аромат только что распустившейся сирени дурманил голову.
О романтике, цветах и признаниях в любви, в этот солнечный период мечтают все люди, только Алиса думала иначе. Ее планы очень отличались от планов ее сверстников. Она была немного странной, по крайней мере, так считали все, кто ее окружал, друзей у неё было очень мало. Рядом находились только те, кто ее поддерживал, и этого ей было достаточно.
Алиса прошла мимо ворот и оказалась у дороги. Она постояла две минуты, надеясь, что на горизонте появится хоть один автомобиль, но было пусто. Алиса огорчилась и направилась к автобусной остановке, которая находилась довольно далеко. Пройдя метров десять, она оказалась напротив маленького магазинчика и случайно увидела, что внутри помещения двое сильно размахивают руками и о чем-то спорят. Их голоса не были слышны потому, что двери были закрыты, но видно было, что их спор вот-вот перейдет в драку.
Алиса отвернулась и прошла еще несколько шагов, но вдруг остановилась. Она неожиданно вспомнила одного из споривших. Голова закружилась. Лицо одного из них было ей знакомо, но кто он она вспомнить не могла. Знала только, что это непростой человек, и в её жизни сыгравший немаловажную роль…
Мысли в ее голове судорожно заворочались. Она с чего-то вдруг задрожала и почувствовала, что сердце ее готово выскочить из груди. «Что это? Что со мной? Откуда я его знаю? Кто он?» — думала Алиса, но не понимала себя. То хотелось вернуться к магазинчику и подойти к тому человеку. Спросить его, кто он? То наоборот хотелось бежать, бежать отсюда куда-нибудь далеко, чтобы он ее не увидел. Она не понимала страх это или что-то другое…
Страх все-таки взял верх, и она поспешила к автобусной остановке. На этот раз ей повезло, автобус как раз подъезжал. На остановке никого не было, автобус тоже был пуст. Войдя в автобус, Алиса села на ближайшее кресло и повернулась лицом к окну. Вдруг она увидела, что тот, которого она видела в магазинчике тоже бежит к автобусу. Одна секунда и вот он уже рядом. Алиса почувствовала, как он присел рядом с ней. Сердце застучало с бешеной силой, даже виски начало ломить от напряжения. Хотелось повернуться к человеку и посмотреть ему прямо в глаза, но что-то её удерживало.
Она сидела и думала: «Почему он присел ко мне, ведь автобус пуст?» Она сидела и боялась, что человек может с ней заговорить, и тогда придется все-таки встретиться с ним взглядами. Алиса вздрогнула от одной только мысли об этом. Сидящий рядом человек, кажется, это почувствовал и пододвинулся к ней поближе. Алиса почувствовала, что слезы наворачиваются на ее глазах. Ей нестерпимо захотелось броситься этому человеку на шею и разрыдаться, но разум говорил, что этого делать нельзя.
Алиса закрыла глаза и сделала вид, что задремала. Минуты тянулись так медленно, что, казалось, с того момента, как этот человек подсел рядом прошла целая вечность. На самом деле они проехали все лишь одну остановку. Притворяясь спящей, она вдруг подумала о том, что через пару остановок ей нужно будет выходить, но, как же ей выйти, чтобы не обратить на себя внимания, сидевшего рядом с ней человека. К счастью, страхи её были напрасны, потому что на следующей остановке, человек резко встал и вышел. Алиса вздохнула облегченно. Она проводила его взглядом, все еще пытаясь вспомнить, где она могла его видеть. Но все её попытки были тщетны. Мысли путались.
Через десять минут Алиса стояла напротив огромного мрачного здания, где все окна были плотно занавешены шторами. Алиса не раздумывая, подошла и нажала на звонок. Дверь открыли не сразу. Но уже через две минутки Алиса поднималась по лестнице. Она поднялась на третий этаж. Посмотрев по сторонам, и никого не увидев, она подошла к одной из дверей и постучала. На этот раз дверь открыли сразу. Алиса вошла.
Вышла оттуда Алиса только поздним вечером. Видно было, что она очень устала, но, несмотря на это она улыбалась. Она шла и не замечала прохожих, которые почему-то оглядывались ей вслед. На этот раз Алиса не пошла на остановку, а решила пешком дойти до дома. Прогулка ей была необходима. Она шла и думала о том, что с ней сегодня произошло. Она понимала, что завтра и послезавтра, и вообще каждый день будет делать то, чем была занята сегодня. Ей хотелось быть нужной и важной. Она готова отдать свою жизнь только бы, то, чему она решила посвятить свою жизнь, приносило реальные плоды.
Через час Алиса подходила к своему дому, на её лице по-прежнему играла улыбка, она не думала ни о чем плохом. Как вдруг кто-то дернул ее за рукав. Она оглянулась, и …голова её закружилась, она поняла, что теряет сознание.
Когда Алиса открыла глаза, она увидела, что находится в незнакомом ей месте. Она находилась в какой-то комнате, где кроме дивана и столика ничего больше не было. Она лежала на диване. Рядом на столике стояла чаша с фруктами и лежала записка. Алиса приподнялась и взяла записку, но там было только два слова «Я здесь». Эти слова нисколько её не успокоили, а скорее наоборот, только растревожили еще больше. Алиса встала и подошла к окну, но и там ничего не увидела. Был пустырь. Алиса поняла, что находится где-то за городом. Она отвернулась и подошла к запертой двери, прислушалась. Было тихо.
Девушка вздохнула и, взяв в руки яблоко, вновь присела на диван. Только хотела Алиса попробовать ароматный фрукт, как тут же про него и забыла. Откуда-то издалека вдруг послышались шаги. Кто-то торопливо поднимался по лестнице. Вот уже шаги слышны возле её двери. Спустя секунду шаги вновь начали отдаляться. Кто-то уходил, даже не задержавшись у её двери ни минутки. Опять стало тихо. Алиса была в недоумении, что происходит? Она сидела и, забыв обо всем на свете, прислушивалась к звукам за дверями, но как бы она, ни напрягала свой слух, было так тихо, что казалось, что она вообще осталась в этом мире одна.
Сколько прошло времени, пока она вот так сидела с яблоком в руках, Алиса не знала. Только вдруг ей показалось, что за окном промелькнул свет от фар автомобиля. Алиса подскочила, отдернула шторы, но там все было тихо и пустынно. Только солнце уже село и на улице была ночь. «Надо же, — подумала Алиса. — Как быстро пролетело время».
Неожиданно дверь распахнулась. Алиса вздрогнула и повернулась. Было темно, но Алиса сразу узнала его. Это был тот человек, которого Алиса видела в магазине. Он стоял и в руках держал какую-то коробку. Не говоря ни слова, он положил коробку на край дивана и снова вышел.
Алиса опять осталась одна. Недолго думая, девушка подошла к дивану и взяла коробку в руки. Она была легкой. Подержав ее в руках пару минут, она вновь положила её на место. Но любопытство брало верх и, подумав еще пару минут, Алиса все-таки решительно взяла её и открыла. Улыбка озарила ее лицо.
Аккуратно закрыв коробку, она бережно поставила ее на место. Только сейчас на её лице и в глазах не было ни капли тревоги, она, казалось, была счастлива.
Да, да, именно счастлива, потому что, увидев, то, что лежало в коробке, Алиса сразу вспомнила, кто этот человек и почему чувства к нему у неё были смешанные: страх с нежностью.
Прошло минут тридцать, после того, как она посмотрела содержимое коробки. И только сейчас заметила, что дверь ее комнаты не заперта, крохотный лучик света пробивался в комнату через щель. Алиса встала и уверенно подошла к двери. Никаких сомнений и страхов больше не было. Она взялась за ручку двери и потянула на себя. Открыв дверь, Алиса оказалась в длинном коридоре, везде горел свет, но людей нигде не было.
В пяти шагах от её двери Алиса заметила лестницу и направилась к ней. Спустилась на первый этаж, там было очень уютно, огонь тихонько потрескивал в камине. Он сидел в кресле и смотрел на огонь. Алиса подошла и обняла его. Он ответил ей взаимностью…
Аркадий Аверченко. Рассказы
Двойник
Молодой человек Колесакин называл сам себя застенчивым весельчаком. Приятели называли его забавником и юмористом, а уголовный суд, если бы веселый Колесакин попал под его отеческую руку, разошелся бы в оценке характера веселого Колесакина и с ним самим и Колесакиновыми приятелями. Колесакин сидел на вокзале небольшого провинциального города, куда он приехал на один день по какому-то вздорному поручению старой тетки. Его радовало все: и телячья котлета, которую он ел, и вино, которое он пил, и какая-то заблудшая девица в голубенькой шляпке за соседним столиком — все это вызывало на приятном лице Колесакина веселую, благодушную улыбку. Неожиданно за его спиной раздалось: — А-а! Сколько зим, сколько лет!!! Колесакин вскочил, обернулся и недоумевающе взглянул на толстого красного человека, с лицом, блестевшим от скупого вокзального света, как медный шар. Красный господин приветливо протянул Колесакину руку и долго тряс ее, будто желая вытрясти все колесакинское недоумение: — Ну как же вы, батенька, поживаете? "Черт его знает, — подумал Колесакин, — может быть, действительно где-нибудь познакомились. Неловко сказать, что не помню". И ответил: — Ничего, благодарю. Вы как? Медный толстяк расхохотался. — Хо-хо! А что нам сделается?! Ваши здоровеньки? — Ничего… Слава Богу, — неопределенно ответил Колесакин и, из вежливого желания поддержать с незнакомым толстяком разговор, спросил: — Отчего вас давно не видно? — Меня-то что! А вот вы, дорогой, забыли нас совсем. Жена и то спрашивает… Ах, черт возьми, — вспомнил! Ведь вы меня, наверное, за это ругаете? — Нет, — совершенно искренно возразил Колесакин. — Я вас никогда не ругал. — Да, знаем… — хитро подмигнул толстяк. — А за триста-то рублей! Куриозно! Вместо того чтобы инженер брал у поставщика, инженер дал поставщику! А ведь я, батенька, в тот же вечер и продул их, признаться. — Неужели? — Уверяю вас! Кстати, что вспомнил… Позвольте рассчитаться. Большое мерси! Толстяк вынул похожий на обладателя его, такой же толстый и такой же медно-красный бумажник и положил перед Колесакиным три сотенных бумажки. В Колесакине стала просыпаться его веселость и юмор. — Очень вам благодарен, — сказал он, принимая деньги. — А скажите… не могли бы вы — услугу за услугу — до послезавтра одолжить мне еще четыреста рублей? Платежи, знаете, расчет срочный… послезавтра я вам пришлю, а? — Сделайте одолжение! Пожалуйте! В клубе как-нибудь столкнемся — рассчитаемся. А кстати: куда девать те доски, о которых я вам писал? Чтобы не заплатить нам за полежалое. — Куда? Да свезите их ко мне, что ли. Пусть во дворе полежат. Толстый господин так удивился, что высоко поднял брови, вследствие чего маленькие заплывшие глазки его впервые как будто глянули на свет Божий. — Что вы! Шутить изволите, батенька? Это три-то вагона? — Да! — решительно и твердо сказал Колесакин. — У меня есть свои соображения, которые… Одним словом, чтобы эти доски были доставлены ко мне — вот и все. А пока позвольте с вами раскланяться. Человек! Получи. Жене привет! — Спасибо! — сказал толстый поставщик, тряся руку Колесакина. — Кстати, что Эндименов? — Эндименов? Ничего, по-прежнему. — Рипается? — Ого! — А она что? Колесакин пожал плечами. — Что ж она… Ведь вы сами, кажется, знаете, что своего характера ей не переделать. — Совершенно правильно, Вадим Григорьич! Золотые слова. До свиданья. Это был первый веселый поступок, совершенный Павлушей Колесакиным. Второй поступок совершился через час в сумерках деревьев городского чахлого бульвара, куда Колесакин отправился после окончания несложных теткиных дел. Навстречу ему со скамейки поднялась стройная женская фигура, и послышался радостный голос: — Вадим! Ты?! Вот уж не ждала тебя сегодня! Однако как ты изменился за эти две недели! Почему не в форме? "А она прехорошенькая! — подумал Колесакин, чувствуя пробуждение своего неугомонного юмора. — Моему двойничку-инженеру живется, очевидно, превесело". — Надоело в форме! Ну, как ты поживаешь? — любезно спросил веселый Колесакин, быстро овладевая своим странным положением. — Поцелуй меня, деточка. — Ка-ак? Поцелуй? Но ведь тогда ты говорил, что нам самое лучшее и честное расстаться? — Я много передумал с тех пор, — сказал Колесакин дрожащим голосом, — и решил, что ты должна быть моей! Сядем вот здесь… Тут темно. Садись ко мне на колени… — А знаешь что, — продолжал он потом, тронутый ее любовью, — переезжай послезавтра ко мне! Заживем на славу. Девушка отшатнулась. — Как к тебе?! А… жена? — Какая жена? — Твоя! — Ага!.. Она не жена мне. Не удивляйся, милая! Здесь есть чужая тайна, которую я не вправе открыть до послезавтра… Она — моя сестра! — Но ведь у вас же двое детей! — Приемные! Остались после одного нашего друга. Старый морской волк… Утонул в Индийском океане. Отчаянию не было пределов… Одним словом, послезавтра собирай все свои вещи и прямо ко мне на квартиру. — А… сестра? — Она будет очень рада. Будем воспитывать вместе детей… Научим уважать их память отца!.. В долгие зимние вечера… Поцелуй меня, мое сокровище. — Господи… Я, право, не могу опомниться… В тебе есть что-то чужое, ты говоришь такие странные вещи… — Оставь. Брось… До послезавтра… Мне теперь так хорошо… Это такие минуты, которые, которые… В половине одиннадцатого ночи весельчак Колесакин вышел из сада утомленный, но довольный собой и по-прежнему готовый на всякие веселые авантюры. Кликнул извозчика, поехал в лучший ресторан и, войдя в освещенную залу, был встречен низкими поклонами метрдотеля. — Давненько не изволили… забыли нас, Вадим Григорьич. Николай! Стол получше господину Зайцеву. Пожалуйте-с! На эстраде играл какой-то дамский оркестр. Решив твердо, что завтра с утра нужно уехать, Колесакин сегодня разрешил себе кутнуть. Он пригласил в кабинет двух скрипачек и барабанщицу, потребовал шампанского, винограду и стал веселиться… После шампанского показывал жонглирование двумя бутылками и стулом. Но когда разбил нечаянно бутылкой трюмо, то разочаровался в жонглировании и обрушился с присущим ему в пьяном виде мрачным юмором на рояль: бил по клавишам кулаком, крича в то же время: — Молчите, проклятые струны! В конце концов он своего добился: проклятые струны замолчали, за что буфетчик увеличил длинный и печальный счет на 150 рублей… Потом Колесакин танцевал на столе, покрытом посудой, грациозный танец неизвестного наименования, а когда в соседнем кабинете возмутились и попросили вести себя тише, то Колесакин отомстил за свою поруганную честь тем, что, схвативши маленький барабан, прорвал его кожу и нахлобучил на голову поборника тишины. Писали протокол. Было мокро, смято и печально. Все разошлись, кроме Колесакина, который, всеми покинутый, диктовал околоточному свое имя и фамилию: — Вадим Григорьич Зайцев, инженер. Счет на 627 рублей 55 коп. Колесакин велел отослать к себе на квартиру. — Только, пожалуйста, послезавтра! Уезжал Колесакин на другой день рано утром, веселый, ощущая в кармане много денег и в голове приятную тяжесть. Когда он шел по пустынному перрону, сопровождаемый носильщиком, к нему подошел высокий щеголеватый господин и строго сказал: — Я вас поджидаю! Мы, кажется, встречались… Вы — инженер Зайцев? — Да! — Вы не отказываетесь от того, что говорили на прошлой неделе на журфиксе Заварзеевых? — У Заварзеевых? Ни капельки! — твердо ответил Колесаюш. — Так вот вам. Получите! Мелькнула в воздухе холеная рука, и прозвучала сильная глухая пощечина. — Милостивый государь! — вскричал Колесакин, пошатнувшись. — За что вы деретесь?.. — Я буду бить так всякого мерзавца, который станет утверждать, что я нечестно играю в карты! И, повернувшись, стал удаляться. Колесакин хотел догнать его и сообщить, что он — не Зайцев, что он пошутил… Но решил, что уже поздно. Когда ехал в поезде, деньги уже не радовали его и беспечное веселье потускнело и съежилось… И при всей смешливости своей натуры, — веселый Колесакин совершенно забыл потешиться в душе над странным и тяжелым положением инженера Зайцева на другой день.
Аркадий Аверченко. Рассказ
Два преступления господина Вопягина
— Господин Вопягин! Вы обвиняетесь в том, что семнадцатого июня сего года, спрятавшись в кустах, подсматривали за купающимися женщинами… Признаете себя виновным? Господин Вопягин усмехнулся чуть заметно в свои великолепные, пушистые усы и, сделав откровенное, простодушное лицо, сказал со вздохом: — Что ж делать… признаю! Но только у меня есть смягчающие вину обстоятельства… — Ага… Так-с. Расскажите, как было дело? — Семнадцатого июня я вышел из дому с ружьем рано утром и, бесплодно прошатавшись до самого обеда, вышел к реке. Чувствуя усталость, я выбрал теневое местечко, сел, вынул из сумки ветчину и коньяк и стал закусывать… Нечаянно оборачиваюсь лицом к воде — глядь, а там, на другом берегу, три каких-то женщины купаются. От нечего делать (завтракая в то же время — заметьте это г. судья!) я стал смотреть на них. — То, что вы в то же время завтракали, не искупает вашей вины!.. А скажите… эти женщины были, по крайней мере, в купальных костюмах? — Одна. А две так. Я, собственно, господин судья, смотрел на одну — именно на ту, что была в костюме. Может быть, это и смягчит мою вину. Но она была так прелестна, что от нее нельзя было оторвать глаз… Господин Вопягин оживился, зажестикулировал. — Представьте себе: молодая женщина лет двадцати четырех, блондинка с белой, как молоко, кожей, высокая, с изумительной талией, несмотря на то что ведь она была без корсета!.. Купальный костюм очень рельефно подчеркивал ее гибкий стан, мягкую округлость бедер и своим темным цветом еще лучше выделял белизну прекрасных полных ножек, с розовыми, как лепестки розы, коленями и восхитительные ямоч… Судья закашлялся и смущенно возразил: — Что это вы такое рассказываете… мне, право, странно… Лицо господина Вопягина сияло одушевлением. — Руки у нее были круглые, гибкие — настоящие две белоснежных змеи, а грудь, стесненную материей купального костюма, ну… грудь эту некоторые нашли бы, может быть, несколько большей, чем требуется изяществом женщины, но, уверяю вас, она была такой прекрасной, безукоризненной формы… Судья слушал, полузакрыв глаза, потом очнулся, сделал нетерпеливое движение головой, нахмурился и сказал: — Однако там ведь были дамы и… без костюмов? — Две, г. судья! Одна смуглая брюнетка, небольшая, худенькая, хотя и стройная, но — не то! Решительно не то… А другая — прехорошенькая девушка лет восемнадцати… — Ага! — сурово сказал судья, наклоняясь вперед. — Вот видите! Что вы скажете нам о ней?.. Из чего вы заключили, что она девушка и именно указанного возраста? — Юные формы ее, г. судья, еще не достигли полного развития. Грудь ее была девственно-мала, бедра не так широки, как у блондинки, руки худощавы, а смех, когда она засмеялась, звучал так невинно, молодо и безгрешно… В камере послышалось хихиканье публики. — Замолчите, г. Вопягин! — закричал судья. — Что вы мне такое рассказываете! Судье вовсе не нужно знать этого… Впрочем, ваше откровенное сознание и непреднамеренность преступления спасают вас от заслуженного штрафа. Ступайте! Вопягин повернулся и пошел к дверям. — Еще один вопрос, — остановил его судья, что-то записывая. — Где находится это… место? — В двух верстах от Сутугинских дач, у рощи. Вы перейдете мост, г. судья, пройдете мимо поваленного дерева, от которого идет маленькая тропинка к берегу, а на берегу высокие, удобные кусты… — Почему — удобные? — нервно сказал судья. — Что значит — удобные? Вопягин подмигнул судье, вежливо раскланялся и, элегантно раскачиваясь на ходу, исчез.
Ихневмоны
Редактор сказал мне: — Сегодня открывается выставка картин неоноваторов, под маркой "Ихневмон". Отправляйтесь туда и напишите рецензию для нашей газеты. Я покорно повернулся к дверям, а редактор крикнул мне вдогонку: — Да! забыл сказать самое главное: постарайтесь похвалить этих ихневмонов… Неудобно, если газета плетется в хвосте новых течений и носит обидный облик отсталости и консерватизма. Я приостановился. — А если выставка скверная? — Я вас потому и посылаю… именно вас, — подчеркнул редактор, — потому что вы человек добрый, с прекрасным, мягким и ровным характером… И найти в чем-либо хорошие стороны — для вас ничего не стоит. Не правда ли? Ступайте с Богом. Когда я, раздевшись, вошел в первую выставочную комнату, то нерешительно поманил пальцем билетного контролера и спросил: — А где же картины? — Да вот они тут висят! — ткнул он пальцем на стены. — Все тут. — Вот эти? Эти — картины? Стараясь не встретиться со мной взглядом, билетный контролер опустил голову и прошептал: — Да. По пустынным залам бродили два посетителя с испуганными, встревоженными лицами. — Эт-то… забавно. Интер-ресно, — говорили они, пугливо косясь на стены. — Как тебе нравится вот это, например? — Что именно? — Да вот там висит… Такое, четырехугольное. — Там их несколько. На какую ты показываешь? Что на ней нарисовано? — Да это вот… такое зеленое. Руки такие черные… вроде лошади. — А! Это? Которое на мельницу похоже? Которое по каталогу называется "Абиссинская девушка"? Ну, что ж… Очень мило! Один из них наклонился к уху другого и шепнул: — А давай убежим!.. Я остался один. Так как мне никто не мешал, я вынул записную книжку, сел на подоконник и стал писать рецензию, стараясь при этом использовать лучшие стороны своего характера и оправдать доверие нашего передового редактора. — "Открылась выставка "Ихневмон", — писал я. — Нужно отдать справедливость — среди выставленных картин попадается целый ряд интересных удивительных вещей… Обращает на себя внимание любопытная картина Стулова "Весенний листопад". Очень милы голубые квадратики, которыми покрыта нижняя половина картины… Художнику, очевидно, пришлось потратить много времени и труда, чтобы нарисовать такую уйму красивых голубых квадратиков… Приятное впечатление также производит верхняя часть картины, искусно прочерченная тремя толстыми черными линиями… Прямо не верится, чтобы художник сделал их от руки! Очень смело задумано красное пятно сбоку картины. Удивляешься — как это художнику удалось сделать такое большое красное пятно. Целый ряд этюдов Булюбеева, находящихся на этой же выставке, показывает в художнике талантливого, трудолюбивого мастера. Все этюды раскрашены в приятные темные тона, и мы с удовольствием отмечаем, что нет ни одного этюда, который был бы одинакового цвета с другим… Все вещи Булюбеева покрыты такими чудесно нарисованными желтыми волнообразными линиями, что просто глаз не хочется отвести. Некоторые этюды носят удачные, очень гармоничные названия: "Крики тела", "Почему", "Который", "Дуют". Сильное впечатление производит трагическая картина Бурдиса "Легковой извозчик". Картина воспроизводит редкий момент в жизни легковых извозчиков, когда одного из них пьяные шутники вымазали в синюю краску, выкололи один глаз и укоротили ногу настолько, что несчастная жертва дикой шутки стоит у саней, совершенно покосившись набок… Когда же прекратятся наконец издевательства сытых, богатых самодуров-пассажиров над бедными затравленными извозчиками! Приятно отметить, что вышеназванная картина будит в зрителе хорошие гуманные чувства и вызывает отвращение к насилию над слабейшими..." Написав все это, я перешел в следующую комнату. Там висели такие странные, невиданные мною вещи, что если бы они не были заключены в рамы, я бился бы об заклад, что на стенах развешаны отслужившие свою службу приказчичьи передники из мясной лавки и географические карты еще не исследованных африканских озер… Я сел на подоконник и задумался. Мне вовсе не хотелось обижать авторов этих заключенных в рамы вещей, тем более что их коллег я уже расхвалил с присущей мне чуткостью и тактом. Не хотелось мне и обойти их обидным молчанием. После некоторого колебания я написал: "Отрадное впечатление производят оригинальные произведения гг. Моавитова и Колыбянского… Все, что ни пишут эти два интересных художника, написано большей частью кармином по прекрасному серому полотну, что, конечно, стоит недешево и лишний раз доказывает, что истинный художник не жалеет для искусства ничего. Помещение, в котором висят эти картины, теплое, светлое и превосходно вентилируется. Желаем этим лицам дальнейшего процветания на трудном поприще живописи!" Просмотрев всю рецензию, я остался очень доволен ею. Всюду в ней присутствовала деликатность и теплое отношение к несчастным, обиженным судьбою и Богом людям, нигде не проглядывали мои истинные чувства и искреннее мнение о картинах — все было мягко и осторожно. Когда я уходил, билетный контролер с тоской посмотрел на меня и печально спросил: — Уходите? Погуляли бы еще. Эх, господин! Если бы вы знали, как тут тяжело… — Тяжело? — удивился я. — Почему? — Нешто ж у нас нет совести или что?! Нешто ж мы можем в глаза смотреть тем, кто сюда приходит? Срамота, да и только… Обрываешь у человека билет, а сам думаешь: и как же ты будешь сейчас меня костить, мил-человек?! И не виноват я, и сам я лицо подневольное, а все на сердце нехорошо… Нешто ж мы не понимаем сами — картина это или што? Обратите ваше внимание, господин… Картина это? Картина?! Разве такое на стенку вешается? Чтоб ты лопнула, проклятая!.. Огорченный контролер размахнулся и ударил ладонью по картине. Она затрещала, покачнулась и с глухим стуком упала на пол. — А, чтоб вы все попадали, анафемы! Только ладонь из-за тебя краской измазал. — Вы не так ее вешаете, — сказал я, следя за билетеровыми попытками снова повесить картину. — Раньше этот розовый кружочек был вверху, а теперь он внизу. Билетер махнул рукой: — А не все ли равно! Мы их все-то развешивали так, как Бог на душу положит… Багетщик тут у меня был знакомый — багеты им делал, — так приходил, плакался: что я, говорит, с рамами сделаю? Где кольца прилажу, ежели мне неизвестно, где верх, где низ? Уж добрые люди нашлись, присоветовали: делай, говорят, кольца с четырех боков — после разберут!.. Гм… Да где уж тут разобрать! Я вздохнул: — До свиданья, голубчик. — Прощайте, господин. Не поминайте лихом — нету здесь нашей вины ни в чем!.. — Вы серьезно писали эту рецензию? — спросил меня редактор, прочтя исписанные листки. — Конечно. Все, что я мог написать. — Какой вздор! Разве так можно трактовать произведения искусства? Будто вы о крашеных полах пишете или о новом рисуночке ситца в мануфактурном магазине… Разве можно, говоря о картине, указать на какой-то кармин и потом сразу начать расхваливать вентиляцию и отопление той комнаты, где висит картина… Разве можно бессмысленно, бесцельно восхищаться какими-то голубыми квадратиками, не указывая — что это за квадратики? Для какой они цели? Нельзя так, голубчик!.. Придется послать кого-нибудь другого. При нашем разговоре с редактором присутствовал неизвестный молодой человек, с цилиндром на коленях и громадной хризантемой в петлице сюртука. Кажется, он принес стихи. — Это по поводу выставки "Ихневмона"? — спросил он. — Это трудно — написать о выставке "Ихневмона". Я могу написать о выставке "Ихневмона". — Пожалуйста! — криво улыбнулся я. — Поезжайте. Вот вам редакционный билет. — Да мне и не нужно никакого билета. Я тут у вас сейчас и напишу. Дайте-ка мне вашу рецензию… Она, правда, никуда не годится, но в ней есть одно высокое качество — перечислено несколько имен. Это то, что мне нужно. Благодарю вас. Он сел за стол и стал писать быстро-быстро. — Ну вот, готово. Слушайте: "Выставка "Ихневмон". В ироническом городе давно уже молятся только старушечья привычка да художественное суеверие, которое жмурится за версту от пропасти. Стулов, со свойственной ему дерзостью большого таланта, подошел к головокружительной бездне возможностей и заглянул в нее. Что такое его хитро-манерный, ускользающе-дающийся, жуткий своей примитивностью "Весенний листопад"? Стулов ушел от Гогена, но его не манит и Зулоага. Ему больше по сердцу мягкий серебристый Манэ, но он не служит и ему литургии. Стулов одиноко говорит свое тихое, полузабытое слово: жизнь.
? Тоскливо жизнь моя текла.
Она явилась и зажгла,
Как солнца луч среди ненастья,
И жизнь, и молодость ,
Да, молодость – и счастье.?
(П.И. Чайковский, К.С. Шиловский. Либретто оперы? Евгений Онегин?.)
От автора.
Эта повесть – вторая часть дилогии. Первая, под названием? И сразу всё накрыла тьма?, уже знакома читателю: она напечатана в разделе? Проза? на сайте? Общелит-ру? в октябре прошлого года. В повести -фантазии? Чудо любви?, представленной мною на ваш суд, дорогие читатели, вы вновь встретитесь со знакомыми ,(а, возможно, и полюбившимися) героями, в частности – с Асенькой и её мужем Григорием Михайловичем(в этой повести он – один из главных героев). Вообще-то,? Чудо любви? – самосоятельное произведение, и можно всё понять, и не читая первой части дилогии. Но лучше всё же тем, кто не знаком ещё с моей художественной прозой, начать именно с первой части, с повести? И сразу всё накрыла тьма?: обе части дополняют друг друга. Надеюсь, что вам будет так же интересно читать, как мне – писать. Очень хотелось бы получить больше отзывов с мнением о прочитанном.
Автор.
Глава первая.
Море сияет в лучах южного солнца, как расплавленное серебро, и искорки вспыхивают то тут, то там. Далеко на горизонте, в сиреневой дымке – силуэты кораблей. Шум волн не доносится сюда, к белому домику, увитому плющом и диким виноградом. Домик прячется в каменном ложе скалы. Он окружён небольшим садом, а перед крыльцом – цветочная клумба. Жаркое солнце с трудом пробивается сквозь густые кроны акаций и бунгевилий, и дом с садом погружены в приятную прохладу. Пятна света и тени скользят по траве, цветам и падают на фигуру женщины в просторном белом платье. Она сидит в кресле-качалке и задумчиво смотрит вдаль.
Вынула зеркальце и придирчиво изучает своё лицо. Да, она уже не та наивная девочка, что три года назад робко ступила на порог этого дома под руку с мужем. Здесь они провели медовый месяц. Вспомнив эту пору, она задумчиво улыбнулась, как улыбаются, вспоминая что-то особенно приятное, заветное, интимное..., только твоё.
Нет, она не была тогда такой уж юной по возрасту: ей было двадцать девять лет… Многие её подруги к тому времени уже вышли замуж, родили детей. А она… впрочем, это отдельная история. Женщина нахмурилась и тряхнула головой: не хотелось вспоминать тот страшный год, когда она боялась выйти на улицу и услышать за своей спиной шёпот соседей:? Это подруга того самого… наркокурьера. Их была целая банда. Фото из зала суда в газете видели? И по телевизору показывали. Я его сразу узнала?.. Пришлось уехать из родного города. А потом – бедность, скитания в поисках работы...
? Но всё сложилось к лучшему,? успокаивает она себя. – Верно говорит пословица:? Не было бы счастья, да несчатье помогло?.. Ещё как помогло! Не переедь они в другой город – не встретить бы ей Григория, Гришеньку, свою судьбу!
Никогда бы не думала, что богатый, солидный человек, уже совсем седой, отец трёх взрослых детей и дед четырёх внуков – что именно он станет её мужчиной, её другом и надёжной опорой.
Уже три года они вместе. И каждое лето хоть ненадолго приезжают сюда – в приют их любви.
? Что он сказал мне, когда мы впервые остались вдвоём лунной ночью в нашей спальне? – вспоминает жннщина. – Он сказал:? Теперь мы должны стать супругами по-настоящему?.. Я спросила:? А разве мы ими уже не стали???? Когда???? Когда венчались и сказали? да? на вопрос священника?.. –? Нет! – он усмехнулся. – Мы пообещали друг другу и людям, что станем семьёй. Но ведь мы ещё каждый сам по себе. А семья – это когда оба – одно целое. Понимаешь? Вот мы, два человека, и начнём превращаться в одного?.
Тогда она слушала его с недоверием. Но потом… о как он оказался прав! И как бережно он подготовил её, узнав, что она никогда не знала мужчину! Как он верно сказал:? Ты должна запомнить две вещи. Первое: мужу всё дозволено. Другим мужчинам – ничего, а мужу – всё. Не отталкивай моих рук, сначала заставь себя мне подчиниться. Потом – заставлять не придётся: сама будешь ко мне стремиться. И второе: мужа не надо стыдиться. Как самой себя. Ты ведь себя не стыдишься?? Она поверила – и подчинилась, преодолев инстинктивную стыдливрсть и резкую боль при первом слиянии.( И тут предусмотрел и предупредил, чтоб не пугалась. А мать – ничего не сказала.)
И вот теперь – нет для неё мужчины желаннее его! Её тянет к нему постоянно, и она любуется и гордится им всегда. Что с того, что он ниже её ростом и старше её отца! Для неё он молод и красив, как самый прекрасный юноша.Никогда ей и в голову не приходило, что ему что-то уже недоступно по возрасту. Да он и не давал ей повода так подумать: всегда подтянутый, весёлый, с красивой, загорелой, мускулистой фигурой. Он великолепно плавает, управляет моторной лодкой, уверенно ведёт машину. Очки надевает только при чтении.
А как умело он устроил их жизнь! Зная, что она любит музыку и мечтает играть в оркестре, (она ведь кончила консерваторию по классу скрипки и считалась одной из лучших студенток), он, не считаясь с расходами, сумел создать (для неё!) театр и подобрать прекрасный коллектив. Она там? первая скрипка. Он всегда рядом: и на репетициях, и на концертах, и на гастролях. Её это окрыляет: она всегда чувствует его спокойный, любящий взгляд.
Раз в году они вместе, всей семьёй ходят на могилу его покойной жены. Он до сих пор называет её? Ируся?.. Подойдёт к могильному холмику, положит букетик цветов и скажет:? Здравствуй, Ируся. Я здесь?.. А потом подходит она и кладёт букет роз. А потом – дети и внуки. Как-то муж признался ей, что, сидя у гроба жены, хотел умереть и мысленно обращался к ней:? Милая, мы скоро будем вместе?.. Но рядом были дети, внуки. Особенно младший сын: он опускал руки на вздрагивающие плечи отца и тихо шептал:? Папа, мы с тобой?..? Они меня спасли,?? признался он. А она сказала ему:? Я хочу, чтобы у нас с тобой был ребёнок?.. Муж удивлённо посмотрел на неё:
? А мы сможем? Ведь я уже стар.
? Не смей так говорить! – впервые в жизни она крикнула на него. – Ты не стар, ты просто старше. И это очень хорошо. Ты – мой мужчина, другого мне не надо. И если ты можешь быть мужем – почему не можешь стать отцом?
? А ведь верно! – улыбнулся он. – Я об этом не смел и мечтать.
Они пришли в ближайший к их дому храм. Там как раз шла утренняя служба. Григорий выбрал и купил самую большую и красивую свечу и поставил её перед алтарём. Они опустились на колени и помолились. Оба просили об одном:? Б-же, дай нам счастье иметь ребёнка?.. Идя из храма, муж сказал ей, что мысленно дал Б-гу обет: если их просьба будет исполнена, он за свой счёт построит рядом с этим храмом часовню в честь Богородицы. А взять в их музыкальный коллектив певицу, что он раньше планировал – это подождёт. Только бы...
И вот – сбылось! Сначала она чувствовала лёгкое недомогание: кружилась голова, немного тошнило. Под глазами легли синеватые тени, а на белоснежной коже лица появились чуть заметные желтоватые пятнышки.? Неужели?? Она боялась поверить. Прошёл месяц. Они пошли к врачу. Тот осмотрел – и подтвердил:? Беременность порядка пяти недель. Поздравляю?.. Выбежала в приёмную, как на крыльях. Григорий встал навстречу. В глазах – немой вопрос:? Ну, что?? Кинулась ему на шею – и расплакалась. Он испугался:? Что с тобой, милая?? Она, уткнувшись лицом в знакомую ложбинку между плечом и шеей, пробормотала:? Не волнуйся, это я от радости?.
День незаметно опрокидывается в ночь. Вечеров, считай, не бывает зимой. Светло, светло – хлоп и темнота. Звёзд не видать – снеговые тучи творожной массой обложили небесную делянку. Рог месяца изредка мелькнёт — стыдливо сгинет. Мороз подёргивает за провода, сгоняя засидевшихся ворон. Проверяет, заснули или замёрзли. Те каркают, вперемешку с руганью и, кидая вразмашку крыльями, гребут куда-то на ночёвку. Всё. Никакой живности. Лишь монотонно застывшие силуэты многоэтажек. Кое-где желтеют затянутые холодом окна. Шуршанье ветерка за стеклом нагоняет зевоту. Жил бы в деревне – залез на русскую печку, под тулуп. Глядишь, прибилась какая мысль в голову. По-теплу. А то ничего – полный вакуум. Абсолютный нуль, без намёка на закорючку. За целый день, ни одного слова на бумаге. Что имею в итоге? А ничего, кроме трёх бутылок пива и литра водки в холодильнике.? Тады ой?! Накапываю сто грамм, чокаюсь с зеркальным отражением, выдыхаю воздух.
— Господи, прими за лекарство…
Вытянутые губы почти ощущают рохладу гранёного стекла. Звонок в дверь, на интересном месте. Продолжить или повременить? Спешить не стоит. Судьба. Вернее, её поворот.
— Кто там?
Густая тишина за дверью, затем непонятный стук с приближающимся шорохом.
— Это, я! С Пегасом!
Голос стариковский, похожий на тот, из детства. Диктор по радио, рассказывал сказки на ночь, таким же. Щёлкаю замком.
Точно, старичок. В шапке, зипуне и валенках. Если бы не рыжая борода и крупнее ростом, сказал бы, что? Дед Мороз.
— Здравствуйте. Вы кто?
— Здорово, сынок! Муза, я! А это Пегас! Пегас, иди сюды!
Раздался стукоток. Из-за дедовской фигуры выглянула козлиная голова. Обыкновенного, светлого козла с выразительными карими глазками. Обнюхала меня смешными, дрожащими ноздрями и проблеяла приветствие. Да-а-а. Если бы я выпил водки, кое что понятно было бы. Наверно. Рука потянулась к затылку и почесала ничего не понимающую головушку.
-Вы, не ошиблись? Ко мне?
— К тебе, к тебе касатик! Давай, уж войдём, наверное! Чего на пороге-то рассуждать! Да, не боись ты! Муза, я твоя, на сегодня! С Пегасом!
— Я думал, Муза – женщина. А Пегас – волшебный конь с крыльями.
— Думал он! Ты много, за сегодня надумал-то? То-то-то! Женщина…конь волшебный…с крыльями,…откуда вы всё это берёте, только? Писатели-поэты! Сибирь! Сорок пять мороза! Да, до вас, никакой конь с бабой, в одном платьишке, не доберутся. Влёт околеют! Я с Пегасом и то, чуток подмёрз! Да, Пегас?
Козел, соглашаясь, махнул рогами.
— Ну, чаво, как не родной-то! Приглашай к столу! Обогрей, да и о деле потолкуем!
Не дожидаясь, Муза начал скидывать пимы в прихожей. Бросил полушубок на пол, сверху ушанку.
— Ну,…проходите…на кухню.
Дед плюёт на ладони, разглаживает бородёнку с плешью. Довольно крякает.
— А, это…отец…козёл не наложит…мне тут?
Козёл недовольно блеет и решительным шагом цокает из прихожей.
— Ну, ты сказанул, мил человек! Это же, Пегас! Стой! Вот, посмотри на меня! Могу я напакостить в твоём доме, за столом?
— Нет…наверно.
— Не наверно, а не могу! А Пегас воспитанный. Нам у него поучиться можно, а не наоборот!
Взгляд Музы упирается в стакан с водкой. Дед тычет пальцем.
— Вот видишь, ты пьёшь водку! Я, изредка выпиваю, когда наливают! А Пегас, на дух не выносит! Ни капли! Кушает, только овощи! Кстати, у тебя морковка имеется в хате? Ну проходи, проходи – в ногах правды нет!
Достаю целлофановый пакет с морковкой, свёклой и кочерыжкой капусты для козла. Немного подумав, бутылку водки ставлю на стол. Пегас увлечённо принимается хрустеть.
— А вот так, посмотришь, скотина скотиной. – Киваю на пожирателя овощей.
— На тебя посмотришь, тоже, не подумаешь! Что ты самый-самый, великий-великий, писатель-писатель! Знаешь, скоко вас таких? В общем, если каждому в руки дать лопату, пятилетку выполните за полтора года! Ну, да ладно, это лирика! Сальца порежь! Ох и люблю я это дело! На горбушку чёрного хлеба — шматокала, да чесночком сверху! Е-е-э-х! Под водочку, конечно!
— Под водочку, хоть что, пойдёт. – Поддакиваю, наполняя стариковский стакан.
Пегас жуёт-глотает, поглядывая на меня. Освоился, будто старый знакомый, хрен рогатый.
— Егор! – Поднимаю стакан.
— Муза! Бум знакомы!
Чокаемся. Горячий ручеёк достигает желудка. Почти сразу же, лихостью и удалью отзывается в голове. Синхронно жуём сало. Тепло обдаёт лицо.
— Ну, по второй! Чтоб пуля не просвистела!
— Насыпай! – Дед с готовностью подставляет тару.
Кухня наполняется мужскими праздничными запахами. Водка-сало, лук-чеснок да хлеб круто посоленный. Расслабляюсь. Ничего не кажется мне, уже, каким-то странным или необычным. Ну шли прохожие, замерзать стали. Ну постучали, зашли погреться. Чего необычного-то? С любым может приключиться.
— Правильно мыслишь, сынок! Хвалю!
Я чуть салом не подавился! Мысли дедок умеет читать! Вылитый экстрасенс! Поди, и козёл, тоже, понимает!
— Не экстрасенс, я! Муза! А это, друг мой, Пегас! Тоже, понимает! Дай, я себе сам, на глоток налью!
Дед берёт бутылку, переворачивает. Бульк, бульк, бульк.
— Три? бульк? и есть глоток Музы! Понял?
— Понял!
— Изобрази!
Переворачиваю таким же? макаром?.
— Молодец! Далеко пойдёшь! Давай за меня и за Пегаса! Чтобы мы тебя не забывали и почаще заходили! Согласен?
— Абсолютно!
— Будем!
Опрокидываем посуду.? Все довольны, все смеются?, лишь Пегас нахмурился. Знать, правда, не по нраву алкоголизм с сотоварищами. И то верно, во всём мера нужна.
— Егор! Морковку с капустой мы съели! Пора и честь знать! Пойдём, кому-нибудь ещё поможем! Кому, очень нужно!
— Я вас провожу!
— Валяй! Нам будет приятно! Пегас, на выход!
Уходят. Самые дорогие существа в этот вечер. Дверь захлопывается. И тут меня осеняет! Выскакиваю на площадку.
— Муза! Пегас! А я про вас напишу сейчас!
— Пиши, мы разе против! Пиши всегда! Пиши обо всём! Никогда не сиди без дела! Усёк?
— Усёк! До встречи!
— Увидимся! Готовь морковку!